Формирование Борисоглебского культа не предотвратило покушений на братоубийство среди русских князей. Особенно этим отличались рязанские князья — потомки Святослава Ярославича, междоусобия которых на рубеже XII и XIII вв. являлись «головной болью» для Всеволода Большое Гнездо, боровшегося за гегемонию Владимира над соседними княжествами. Лаврентьевская летопись под 1186 г. сообщает: «Возбудил дьявол вражду, издавна ненавидя добрых в роду человеческом и борясь с теми, кто хочет его спасти. Как в прежние дни Каина на Авеля, брата своего, а потом Святополка на Бориса и Глеба власти ради, чтобы одному власть принять, а братьев избить, так и этих Романа, Игоря и Владимира подстрекнул на младших братьев Всеволода и Святослава. И был жестокий мятеж в Рязани: братья искали братьев, чтобы убить, и послали звать их к себе на совет, чтобы захватить их хитростью. Они же, узнав о том, начали город укреплять. Другие, услышав, что город уже укрепляют, пошли к Пронску, осадили его и начали разорять города и села.
Услышал о том великий князь Всеволод Юрьевич, сын правоверный и, боясь Бога, и не желая видеть кровопролитья у них, посла к ним из Владимира своих послов в Рязань к Глебовичам — к Роману, и к Игорю, и к Владимиру, говоря им: «Братья! Зачем так делаете: недавно с половцами воевали, а ныне хотите братьев своих убить!». Они же, услышав это, восприняли дерзкие мысли и начали гневаться на него и большую вражду воздвигать»[393].
На сей раз дело ограничилось вооруженным конфликтом рязанских князей с великим князем Владимирским, но треть века спустя ситуация повторилась с трагичным исходом. В Лаврентьевской и Новгородской I летописи старшего извода под 1218 г. сообщалось: «Глеб Владимирович, князь рязанский, подученный сатаной на убийство, задумал дело окаянное, имея помощником брата своего Константина и с ним дьявола, который их и соблазнил, вложив в них это намерение. И сказали они: «Если перебьем их, то захватим всю власть». И не знали окаянные Божьего промысла: дает он власть кому хочет, поставляет всевышний царя и князя. Какую кару принял Каин от Бога, убив Авеля, брата своего: не проклятие ли и ужас? или ваш сродник окаянный Святополк, убив братьев своих, тем князьям не принес ли венец царствия небесного, а себе — вечную муку? Этот же окаянный Глеб ту же воспринял мысль Святополчью и скрыл ее в сердце своем вместе с братом.
Собрались все в прибрежном селе на совет: Изяслав, кир Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман; Ингварь же не смог приехать к ним: не пришел еще час его. Глеб же Владимирович с братом позвали их к себе в свой шатер как бы на честный пир. Они же, не зная его злодейского замысла и обмана, пришли в шатер его — все шестеро князей, каждый со своими боярами и дворянами. Глеб же тот еще до их прихода вооружил своих и братних дворян и множество поганых половцев и спрятал их под пологом около шатра, в котором должен был быть пир, о чем никто не знал, кроме замысливших злодейство князей и их проклятых советников. И когда начали пить и веселиться, то внезапно Глеб с братом и эти проклятые извлекли мечи свои и стали сечь сперва князей, а затем бояр и дворян множество: одних только князей было шестеро, а бояр и дворян множество, со своими дворянами и половцами. Так скончались благочестивые рязанские князья месяца июля, в двадцатый день на святого пророка Илью»[394].
Организатору этого преступления не удалось воспользоваться его плодами: он был изгнан из своего удела. В Лаврентьевской летописи под 1219 г. приводится продолжение истории: «В том же году беззаконный Глеб Владимирович пришел со множеством половцев к Рязани и вышел против них Ингварь со свей братией и сошлись оба, сражаясь крепко, и Божьей помощью и честного креста силой победил Ингварь злого братоубийцу Глеба и многих половцев избил, а некоторых в плен взял, а сам окаянный едва бежал с малыми силами»[395].
Таким образом, братоубийство как инструмент в междукняжеской борьбе за власть использовалось в начале XIII в., несмотря на то, что древнерусские интеллектуалы с завидным упорством клеймили тех, кто отваживался прибегнуть к столь радикальным мерам c помощью тех же библейских параллелей, которые использовались составителем «рассуждения о князьях», а культ Бориса и Глеба к тому времени давно получил канонический статус.
Это братоубийство было не единственным в роду рязанских князей. В 1340 г., когда русские князья находились под властью Золотой Орды, правителям которой они были обязаны предоставлять военную помощь и платить дань («выход»), в обмен на которую золотоордынские ханы выдавали им ярлыки на княжение, рязанский князь Иван Иванович Коротопол (1328–1342) убил своего двоюродного брата, пронского князя Александра Михайловича, который вез дань хану Узбеку. «...Князь пронский Александр Михайлович пошел в Орду к царю с выходом и встретил его Коротопол, схватил и ограбил, а самого привел в Переяславль Рязанский, и тут он был убит от своего брата Ивана» — говорится в Новгородской IV летописи[396]. Несмотря на то, что в большинстве летописей гибель Александра приписывается повелению Коротопола, в Львовской летописи говорится, что пронский князь был казнен по приказу ордынского военачальника Товлубия, который по распоряжению хана Узбека вместе с русскими князьями должен был предпринять поход на Смоленск[397].
Трудно сказать, какую роль Товлубий мог играть в расправе над пронским князем, однако когда в 1342 г. сын Александра Ярослав начал борьбу с убийцей отца, он прежде всего заручился поддержкой хана и, явившись под стенами Рязани вместе с ордынским послом Киндяком, несмотря на оказанное сопротивление, изгнал Ивана Коротопола из города, где татары во главе с Киндяком «сотворили много зла христианам: иных убили, а иных пленили». Рассказывая об убийстве Ивана Коротопола под 1343 г., составитель Никоновской летописи сообщал: «Того же лета был убит князь Иван Иванович Коротопол Рязанский, понеже убил брата своего, князя Александра Михайловича Пронского, и сам ту же чашу испил: его судом судился и был осужден и его же мерой было отмерено ему»[398]. Этот комментарий оказался единственным осуждением братоубийства, которое С. М. Соловьёв объяснял тем, что «старшие» князья для усиления своего положения стремились установить монополию на отношения с Ордой за счет «младших» князей, то есть «собирать дань и отвозить ее хану»[399]. Схожей точки зрения придерживался Д. И. Иловайский[400], а позднее А. Е. Пресняков, писавший, что «расправа с князем пронским в присутствии Ордынского воеводы, представителя ханской власти, не простое самоуправство, а резкое проявление великокняжеских притязаний по отношению к «удельному» князю Рязанской земли»[401].
Еще одно братоубийство произошло в 1325 г., когда великий князь Владимирский и Тверской Дмитрий Михайлович (1318–1326) убил троюродного брата Юрия Даниловича Московского (1303–1325). Этот инцидент стал одним из этапов борьбы, которую Юрий начал с отцом Дмитрия, великим князем Владимирским и Тверским Михаилом Ярославичем (1305–1318), оспаривая его право на великое княжение Владимирское, которое принадлежало Михаилу по праву старейшинства среди потомков Всеволода Большое Гнездо. Начавшись в 1304 г., эта борьба достигла апогея зимой 1317 г., когда войскам Михаила удалось одержать победу в сражении у села Бартенева, в результате которого были обращены в бегство войска ханского посланника Кавгадыя и самого московского князя, а его брат Борис Данилович и жена Кончака-Агафья, сестра хана Узбека, попали в плен. Дальнейшие события показали, что победа оказалась пирровой. Кончака-Агафья скончалась в плену, что сделало невозможным примирение между соперниками. Тверской посол, привезший в Москву известие о ее смерти, был убит. Кончина Кончаки-Агафьи сделала позиции Михаила Ярославича уязвимыми во время «судебного процесса», состоявшегося в Орде, на котором Кавгадый выступал одновременно судьей и обвинителем, так что когда ордынские князья по распоряжению Узбека стали судить тверского князя с московским, то «все помогали Юрию и многие вины возлагали на Михаила». В результате Михаил был приговорен к смерти и убит 22 ноября 1318 г. «После этого князь Кавгадый и князь великий Юрий Данилович Московский пришли пред тело его, и это тело его лежало нагим и поверженным. И сказал князь Кавгадый с яростью князю Юрию Даниловичу Московскому: «Что же это, почему ты забыл, не брат ли твой старейший, как отец, почему же тело его, так поверженным и нагим, лежит на поругание всем? Возьми его и вези в свою землю и погреби его в его отчине по обычаю, какой вы имеете». Тогда князь великий Юрий Данилович Московский повелел взять тело его, положить на доску и покрыть»[402]. Следует обратить внимание на то, что летописец осуждает Юрия устами его соучастника Кавгадыя, за проявление непочтения останкам «брата старейшего», однако этой отсылкой к представлениям о приоритете «старейшинства» и ограничивается. Второму сыну погибшего князя, Александру Михайловичу, в 1319 г. удалось заключить мир с Юрием и добиться выдачи останков отца, которые были привезены на Русь. Его младший брат Константин Михайлович, сопровождавший отца в Орду и после возвращения остававшийся в Москве в качестве заложника, вступил в брак с дочерью московского князя Софьей.
Вскоре враждебные действия между Москвой и Тверью возобновились. В 1322 г. Дмитрию Михайловичу удалось отобрать у Юрия великое княжение Владимирское, обвинив его в утаивании полагавшейся хану дани, но он не остановился на достигнутом и в ноябре 1325 г. убил московского князя в Орде «без царева слова, надеясь на царево жалование (благоволение. — Д. Б.)»[403]. Летописцы, описывая это событие, ограничиваются замечанием о том, что «не добро было ему самому, что кто посеет, то и пожнёт»[404], уклоняясь от комментариев по поводу проявления кровной мести, заставившего тверского князя действовать без санкции хана Узбека, который не простил Дмитрию Михайловичу самоуправства, распорядившись казнить его в 1326 г.
Помимо гибели Михаила Ярославича, на совести Юрия Даниловича была смерть рязанского князя Константина Романовича, которого, благодаря предательству рязанских бояр, его отец Даниил Александрович взял в плен в 1301 г. во время похода к Рязани. В Никоновской летописи говорится, что Даниил «привел его с собой в Москву и держал у себя в плену, но в бережении, хотя установить с ним крестное целование и отпустить его в отчину на великое княжение Рязанское». Но в марте 1303 г. Даниил скончался, а во время Филиппова поста 1306 г. Константин Романович был убит по приказу Юрия[405].
В XV столетии для нейтрализации политических противников, как правило, применялось либо ослепление, либо тюремное заключение. Тем не менее, финалом династической борьбы в Северо-Восточной Руси между двумя линиями потомков Дмитрия Ивановича Донского, начало которой положил его второй сын Юрий, оспаривавший великое княжение у своего племянника Василия II, стало братоубийство. Это противостояние, в основе которого лежал конфликт родового и семейного принципа наследования, было спровоцировано завещанием Дмитрия, написанным перед смертью весной 1389 г., по которому он «благословил» старшего сына Василия I «своею отчиною, великим княженьем», сделав оговорку о том, что если «по грехам отнимет Бог сына моего, князя Василия, а кто будет под тем [следующий] сын мой, то тому сыну моему княж Васильев удел...». От брака Василия с литовской княжной Софьей Витовтовной, заключенного в 1391 г., родилось несколько сыновей. В живых остался младший сын Василий II, которому отец завещал великое княжение по завещаниям 1417 (по А. А. Зимину 1419/20) и 1423 гг.[406]. После смерти Василия I 27 февраля 1425 г. его брат Юрий, князь Звенигородский и Галицкий, стал собирать войска для войны с племянником, защиту интересов которого взяли на себя Софья Витовтовна, боярин Иван Дмитриевич Всеволожский и митрополит всея Руси Фотий, выступивший посредником между противоборствующими князьями, по условиям мирных соглашений 1425 и 1428 гг. обязавшимися оставить вопрос о великом княжении на усмотрение ордынского хана. По договору 1428 г. 54-летний Юрий был вынужден признать «старейшинство» 13-летнего Василия II и назвать себя «младшим братом» великого князя, но в 1430 г. разорвал мир, хотя полномасштабной войны так и не случилось. Когда дело было передано в Орду, хан Улу-Мухаммед, благодаря усилиям Всеволожского, в 1432 г. утвердил великое княжение за Василием II, а за Юрием право на Дмитров, «выморочный» удел его младшего брата Петра.
Решение ордынского хана подвело черту под первой фазой династического конфликта, но уже через несколько месяцев, 8 февраля 1433 г., на свадьбе Василия II вспыхнул скандал, в центре которого оказался старший сын Юрия Василий, с которого Софья Витовтовна публично сорвала «пояс золот, на чепех с каменьем», опознанный одним из бояр как пояс, полученный Дмитрием Донским в качестве приданого за дочерью великого князя суздальско-нижегородского Дмитрия Константиновича Евдокией, который якобы был подменен и в итоге оказался у Василия Юрьевича[407]. «Пояс, вокруг которого разыгралась ссора, имел не столько ценностное, сколько символическое значение — примерно то же, что Шапка Мономаха в более позднее время. Владение поясом, как наследием Дмитрия Донского, означало преемственность власти от этого славного победителя на Куликовом поле. С поясом также ассоциировалось обладание Нижним Новгородом» — писал А. А. Зимин[408].
В официальной летописи московских князей, Московском своде 1479 г., говорится, что масла в огонь междукняжеского конфликта подливал И. Д. Всеволожский, который породнился с Юрием Дмитриевичем через брак своей внучки с Василием Юрьевичем, но потерпел неудачу в попытке породниться с Василием II. Незадолго до свадьбы великого князя Московского с серпуховской княжной Марией через Углич и Тверь Всеволожский бежал в Галич к Юрию Дмитриевичу, где «начал подговаривать его на великое княжение» и «князь Юрий по его думе послал к своим детям, князю Василию и князю Дмитрию Шемяке, на Москву». Судя по этому рассказу, отправка посольства совпала с брачными торжествами в Москве, но вопрос о том, прибыло ли посольство к моменту скандала вокруг «золотого пояса» Дмитрия Донского и какое влияние оказало на дальнейшее развитие событий, остается открытым. После инцидента сыновья Юрия покинули Москву и вместе с отцом пошли войной на Василия II, сторонники которого не успели организовать сопротивление и были вынуждены отправить двух своих представителей, Федора Лжа и Федора Товаркова, на переговоры у Троице-Сергиева монастыря, завершившиеся безрезультатно благодаря усилиям Всеволожского, который «не дал о мире и слова молвить и была между двух бояр брань великая и слова неподобные и так возвратились послы великого князя бездельны». За дипломатическим фиаско Василия II последовало военное, когда войска соперников 25 апреля встретились на реке Клязьме в 20 верстах от Москвы. «С князем же Юрием множество воинов, а у великого князя очень мало, но, однако сразился с ними, а от москвичей не было никакой помощи, многие из них были пьяны и везли с собою мед, чтобы пить еще. Увидел князь великий, что не было ему помощи ниоткуда, и побежал к Твери». Великий князь Тверской Борис Александрович отказался принять изгнанника и тот был вынужден бежать в Кострому, куда за ним следом были посланы сыновья Юрия, в то время как он сам «пришел на Москву» и «сел на великое княженье», а затем отправился к Костроме, где усилиями одного из советников Юрия, боярина С. Ф. Морозова, был заключен мирный договор. Василий II получил Коломну, по завещанию Дмитрия Донского входившую в удел Василия I. Дальше произошло непредвиденное: «многие люди стали отказываться от князя Юрия за великого князя и шли в Коломну беспрестанно и он это видел» — говорилось в Московском своде 1479 г.[409] В Сокращенном летописном своде 1493 г. бойкот, объявленный новому великому князю представителями московской элиты, объяснялся тем, что князья, бояре, воеводы, боярские дети и дворяне «не привыкли галицким князьям служить и поехали к великому князю служить в Коломну от мала и до велика»[410]. Показательно, что в числе «отъехавших» назван И. Д. Всеволожский. Сыновья нового великого князя, Василий и Дмитрий Шемяка, обвинив в этом С. Ф. Морозова, убили его и бежали в Кострому. В этих условиях Юрий, «увидев, что не прочно его великое княжение, дети от него побежали, а люди все идут к великому князю, послал к великому князю, говоря: «Пойди на свое великое княженье». А сам пошел в свою отчину, в Звенигород, а оттуда в Галич». По мирному договору с Василием II младший сын Юрия, Дмитрий Красный, получил Бежецкий Верх, а против его старших сыновей бывшие противники договорились действовать сообща. Но московская карательная экспедиция, отправленная в Кострому, была разгромлена старшими сыновьями Юрия 28 сентября 1433 г. в битве на реке Куси, после чего они возобновили контакты с отцом, предложив ему вновь занять великое княжение. Хотя Юрий отказался от этого предложения, Василий II обвинил его в нарушении мирного договора и, возобновив военные действия, сжег Галич. Это привело к примирению Юрия со старшими сыновьями, вместе с которыми 20 марта 1434 г. «в Ростовской области, у Николы святого на горе» он нанес поражение войскам Василия II и его двоюродного брата, можайского князя Ивана Андреевича, которые были вынуждены бежать. После недельной осады Юрий, перетянувший на свою сторону можайского князя, взял Москву, где вновь сел на княжение, которое продолжалось чуть более двух месяцев, так как 5 июня он скончался. Место Юрия намеревался занять старший сын Василий, но этому воспротивились Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный, вынудившие старшего брата покинуть Москву вместе с великокняжеской казной и признавшие великим князем Василия II, который во второй половине 1434 г. передал им Рузу, Углич, Ржев, Бежецкий Верх и Вятку. Попытавшись возобновить борьбу за великокняжеский престол, Василий Юрьевич в начале 1435 г. потерпел поражение в битве на реке Которосле, что не помешало ему через некоторое время захватить Вологду. Вскоре после этого он едва не погиб в Устюге в результате заговора местных жителей, а летом того же года заключил мирный договор с Василием II, по которому отказался от претензий на великое княжение в обмен на Дмитров. Однако мир вскоре был разорван. Василий II арестовал Дмитрия Шемяку, который был сослан в Коломну. 14 мая 1436 г. на реке Чере-хе московские войска нанесли поражение войскам Василия Юрьевича, который был взят в плен и через неделю ослеплен (после чего за ним закрепилось прозвище Василия Косого). Его уделы, Дмитров и Звенигород, по договору с отпущенным на свободу Дмитрием Шемякой, перешли к Василию II. Тем не менее, война за «наследство Василия Косого», равно как и война за «наследство Дмитрия Красного», скончавшегося в 1440 г., между Василием II и Дмитрием Шемякой все же произошла в 1441–1442 гг., окончившись победой московского князя.
Дмитрий Шемяка взял реванш в 1445 г., не оказал Василию II военной помощи против татар, в результате чего тот попал в плен к своему бывшему покровителю Улу Мухаммеду, который к тому времени был уже не ханом Золотой Орды, а казанским «царем». По свидетельству Московского свода 1479 г., после переговоров с царским послом Бегичем Шемяка отправил к казанскому «царю» дьяка Федора Дубенского, «чтобы князю великому не выйти на великое княжение», но пока дьяк добирался до Улу Мухаммеда, Василий II был освобожден за обещание большого выкупа (в летописях называются суммы от 25 до 200 тысяч рублей). Это не остановило Шемяку, решившего дискредитировать своего соперника за сотрудничество с Улу Мухаммедом. «Князю же Дмитрию Шемяке вложил дьявол в мысль хотеть великого княженья и начал посылать к князю Ивану Можайскому, с тем, что, говоря, царь на том отпустил великого князя, а он царю крест целовал, что царю сидеть в Москве и во всех градах Русских и в наших отчинах, а сам он хочет сесть в Твери. И так по дьяволову наученью пересылались, и задумали со всеми злыми советниками, что тогда были у них Константиновичи и прочие бояре их, не хотевшие добра своим государям и всему христианству, и посылают с предреченными речами к князю Борису Тверскому; он же, слышав то, убоялся, и был единомыслен с ними. Многие москвичи в думе с ними были, бояре же и гости (купцы. — Д. Б.), были же и от чернецов в той думе с ними. И так начали князья со своими советниками скрытно вооружаться и искать подходящего времени, чтобы изгнать великого князя»[411]. 12 февраля 1446 г. заговорщики захватили Москву во время поездки Василия II на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Несмотря на то, что великого князя предупредил один из перебежчиков, Василий II отказался поверить, что Дмитрий Шемяка и Иван Можайский нарушат договор, заключенный с ним под присягой, был арестован можайским князем, доставлен в столицу, а через два дня ослеплен и выслан в Углич. Наряду с сотрудничеством с татарами, Василию II инкриминировалось то, что он «ослепил брата Дмитрия Юрьевича, князя Василия»[412]. Таким образом, династический конфликт 1446 г. можно рассматривать как проявление кровной мести за события десятилетней давности.
Несмотря на попытки найти оправдание перевороту, положение Дмитрия Шемяки в Москве оказалось не менее шатким, чем у его отца в 1433 г. Против нового великого князя начала складываться оппозиция, так что уже через восемь месяцев Шемяка был вынужден вернуть Василия II из ссылки, дав ему в удел Вологду, где стали собираться сторонники свергнутого правителя, которому удалось привлечь сначала Бориса Тверского, а позже других князей. В конце 1446 г. воеводам Василия II удалось захватить Москву, в то время как сам он вел военные действия в Угличе. В 1447 г. Шемяка и его союзник Иван Андреевич были вынуждены заключить с Василием II мир. Тем не менее, Шемяка был предан анафеме представителями высшего духовенства, которые в послании от 29 декабря 1447 г. отметили, что он сотворил над Василием II «не меньше прежнего братоубийцы Каина и окаянного Святополка»[413]. Возобновление военных действий в 1449 г. привело к утрате Шемякой Галича и бегству в Новгород, где он скончался 17 июля 1453 г.
«...Людская молва говорит, что это будто с отравы умер, а привозил из Москвы Степан Бородатый, дьяк, к Исааку, к посаднику Богородецкому (правильно — к Борецкому. — Д. Б.), а Исаак подкупил повара князя Дмитрия, по имени Поганка, тот же дал ему зелье в курице. И послал с вестью на Москву великому князю Василия Беду, подьячего; князь же великий пожаловал его дьячеством, и предрекли ему многие люди, что недолгим будет время его, и вскоре сбылось это» — говорилось в Ермолинской летописи конца XV в.[414] Некоторые подробности отравления приводятся и в Львовской летописи XVI в. «В тот же год послал великий князь Степана Бородатого в Новгород со смертным зельем уморить князя Дмитрия. Он же приехал в Новгород к боярину князя Дмитрия Ивану Нотову (вариант — Котову. — Д. Б.), поведав ему речь великого князя; он же обещал, как говорит Давид: «яды хлеб мой, взвеличивая на меня лесть», призвав повара на этот совет. Когда же князь Дмитрий по обычаю захотел поесть в полдень, то повелел приготовить себе одного куря. Они же, окаянные, приготовили его со смертным зельем и принесли его пред князем; и ел он, не ведая мыслей их, не случилось же никому отдать его. Тут же разболелся и, пролежав 12 дней, преставился и был погребен в церкви святого мученика Георгия в Новгороде»[415]. Осуждая непосредственных исполнителей отравления, летописцы, однако, не дают никаких оценок его инициатору Василию II. Исследования останков Дмитрия Шемяки, проведенные в 1987 г., выявили следы мышьяка в мумифицированном трупе князя, что подтверждает информацию о его отравлении[416].
Но и это было не последнее братоубийство в роду Рюриковичей. Осенью 1569 г. правнук Василия II Иван IV Грозный (1533–1584) приказал отравить своего двоюродного брата Владимира Андреевича. В отличие от двоюродных братьев Василия II, Владимир Андреевич, являвшийся сначала старицким, а затем дмитровским и звенигородским князем, был не столько реальным, сколько потенциальным конкурентом Ивана IV, что стало очевидным во время его болезни в 1553 г., когда во время присяги на верность малолетнему сыну царя некоторые придворные вступили в переговоры с Владимиром Андреевичем «и хотели его на государство»[417]. Этот инцидент не имел последствий для князя, однако в октябре 1569 г. царь все же приказал отравить его, о чем сообщается как в русских, так и в иностранных источниках. Альберт Шлихтинг, Генрих Штаден, Иоганн Таубе и Элерт Крузе сообщают об этом факте, чтобы показать «тиранство» московского государя[418]. В Пискарёвском летописце упоминание о нем не сопровождается какими-либо оценками. «В год 7077 [1569] положил князь великий гнев свой на брата своего князя Владимира Андреевича и мать его. И послал его на службу в Нижний [Новгород], а сам поехал в Вологду. И побыв там, поехал с Вологды к Москве. А к князю Владимиру послал и велел ему быть на яме на Богону и с княгиней и с детьми. И пошел из Москвы на [Александрову] Слободу и из Слободы вооружились все как бы на ратный [путь]. И заехал князь великий на ям на Богону и тут его опоил зельем и с княгиней и старшей дочерью, а сына, князя Василия, и младшую дочь пощадил»[419].
Более пространно эти события описываются во «Временнике Ивана Тимофеева», составленном в начале XVII в., где говорится, что Владимир Андреевич был оклеветан перед царем «совершенно ложным доносом», что он желает царства своего брата, а царь «распаленный на него гневом, поверил клеветникам, утвердившись на мысли, что это действительно так» и «как лев, встретив его где-то на пути, умертвил своего брата вместе с женою и сыном, — все они принуждены были выпить горькую чашу смерти по повелению его руки. А он, сделав (это), как бы некий приятный уловив лов, вместе с убийцами радостно крикнул голосом, разнесшимся в воздухе; а всех рабов его дома, кроме доносчиков, предал различным мукам, всячески бесстыдно надругавшись над женским полом. Так как это благочестивым (царям) творить было несвойственно, то и здесь говорить нельзя о том, что не подобает; поэтому и я не смею дерзкими словами раскрыть весь стыд его венца и рассказал кратко прикрытыми словами. А так как он не только самого своего брата, но его наследника (сына) предал той же смерти, как бы выкопал из земли корень и его отросток и выбросил (его вон), оставив его без наследника, то кровь их, как кровь Каина на Авеля, до вечности будет вопить (на него)»[420].
В отличие от Пискарёвского летописца, в этой интерпретации событий 1569 г. появляется осуждение братоубийства, но вместо отсылки к борисоглебскому сюжету Иван Тимофеев отсылает читателя к библейскому сюжету о Каине и Авеле. Осуждая Ивана IV за поведение, несвойственное благочестивым правителям, автор уклоняется от дальнейшего раскрытия темы, именуя ее «постыдной». Следует иметь в виду, что на интерпретацию Тимофеева во многом повлиял социально-политический кризис, разразившийся в начале XVII вв. в связи с появлением самозванцев, выдававших себя за младшего сына Ивана IV царевича Дмитрия, погибшего во время эпилептического припадка в Угличе в 1591 г. Предпосылки этого кризиса, известного под названием «Смутного времени», по Тимофееву, сложились в «тираническое и безжалостное правление» Ивана Грозного, отказавшегося от «праведного пути истинно христианского монарха»[421].
Таким образом, несмотря на негативное отношение летописцев к убийству одних русских князей другими, в XIV–XV вв. этот факт воспринимался иначе, чем в XI–XIII вв., показателем чего является «протокольная» фиксация этих инцидентов вне ветхозаветного или борисоглебского контекста. Критика этого явления, осуществленная Тимофеевым под влиянием событий «Смутного времени», актуализировала осуждение братоубийства при помощи ветхозаветного «сценария», подобно тому, как династические войны последней четверти XI в. способствовали актуализации прославления Бориса и Глеба.