1

Стрельцы, исполняя приказ, качнулись было вперед, берясь за сабли – алебарда, с которой ассоциируется типовой стрелец, бердыш, то есть, в помещении несколько неудобна. Качнулись – и застыли.

На них смотрели черные дула мушкетов уже МОИХ стрельцов. И, что еще хуже: в сторону «лимонных» вытянулись руки нескольких моих людей. А в мире, где существует магия и боевые Слова, пустая ладонь как бы не страшнее заряженного огнестрела. Из мушкета ты, по крайней мере, знаешь, что может вылететь, а чем угостит тебя пустая рука – вопрос.

Два моих оборотня вполне могли своим Огненным Словом впилить в них те пламенные веретена, которыми пользовались их коллеги, нападая на меня. Те самые, что я все хотел выучить, но сначала никак не удавалось взять живьем того, кто знает нужное Слово, а теперь, когда такие знатоки нашлись, выяснилось, что я, видимо, как-то не дружу с Огненными, потому что никак не удавалось его запомнить. Всю дорогу, пока ехали до Омска, пытался – хоть плачь.

А тут еще и мой типа гарем активизировался. У меня же в нем Настя, ведьмочка моя, главное орудие моей боевой мощи, и еще парочка сюрпризов найдется.

«Гарем» оказался как бы не страшнее, чем оборотни и стрельцы, вместе взятые. Непонятные фигуры в черных балахонах, с лицами, закрытыми черной сеткой, такие себе назгулы на минималках. Вообще неясно, чем угрожают, но смотрятся жутко.

Побледневший Захарьин осознал, что он, как бы находится между двух вооруженных групп и в случае начала замеса – его нашинкуют первым и нашпигуют пулями. А потом еще и поджарят. Или наоборот. Осознал – и решил не обострять.

- Стойте-стойте-стойте! – замахал он руками, - мы все всё неправильно поняли! Никого хватать не надо! Я это… оговорился! Приношу извинения уважаемому хану!

Я, вальяжно сложив руки на объемистом животе – если честно, то это привязанная под одеждой подушка с перьями, не достигли еще мои объемы нужной для приличного хана солидности – медленно кивнул.

- Ржевский, скажи ему, что хан не гневается на посланников русского царя, но хочет, чтобы все посторонние покинули помещение и не мешали ему принимать пищу.

На этом стрельцы покинули помещение. И можно было бы продолжить «принимать пищу». Но аппетит как-то, знаете ли, пропал. Испортил его треклятый Захарьин своими словами.

«В масках, в Москву едут!» - это означает, что они не просто так до нас доколупались, а именно ищут тех, кто носит маски и едет в Москву. А такие люди на Омской дороге не бродят толпами, фактически – из таких здесь только мы. А это, в свою очередь означает, что Захарьин ищет именно НАС. Точно зная, что мы скрываем лица, то-то он потребовал их показать. Получается…

Получается, что царь Михаил о нас ЗНАЕТ.

И не просто знает в том смысле, что «Проверьте-ка там Осетровского, не у него ли царевич Ивашка скрывает!». Он знает, что мы выдвинулись из Осетровска на Москву, что мы в масках, то есть он знает подробности о нашем предприятии, которые невозможно угадать, можно только знать точно. Знать – и послать людей нам на перехват. А знает он эти подробности, о которых не все в моем городе-то были в курсе…

Ему кто-то сообщил.

Кто-то из тех, кто едет со мной, стучит Михаилу.

Кто-то из тех, кто едет со мной – предатель.

2

Мерзкое, доложу я вам, чувство – подозревать тех, кого считаешь близкими людьми, тех, с кем уже сроднился.

Оборотни? Мы с ними воевали, они вполне могли затаить, да вся эта история с примирением могла быть хитрым планом по втиранию в доверие. Тем более, цепочка здесь прослеживается вполне определенная: дети Эрлика – московские оборотни – Волков – Романовы. Вот только это во мне говорил обычный человек: начальник, товарищ, друг, муж, в конце концов. А вот подьячий Разбойного приказа, почти затихший последнее время, поднял голову и холодно произнес, что верить нельзя НИКОМУ. Пока не установлено обратное.

Тогда – кто?

Царевич? Кто его знает, может, все произошедшее – его личный хитрый план и он договорился с царем, чтобы выманить меня в Москву… зачем-то? Ржевский? Настя? Дита? Стрельцы? Аглаша?

На последнем имени мое сердце чуть не остановилось. Но Подьячий отбросил эмоции и приказал мне не доверять никому, до тех пор, пока не будет установлено точно, кто предатель, или же достоверно не выяснено – кто точно НЕ предатель. И нужно не рефлексировать, а выяснять. Вести расследование.

Жаль, что Клава осталась в Осетровске – моя названная сестренка оказалась неплохим таким контрразведчиком и уже осторожно опрашивала бы моих людей, выясняя, кто из них врет, кто под чужим Повелением, кто что. Я так не умею. Будем расследовать, как умеем.

Я вздохнул и сел на кровати в своем «номере», на которой лежал, размышляя о происходящем. За дверью что-то неразборчиво пробормотали стрельцы, охранявшие мой покой и в помещение без стука шагнула одна из обитательниц моего гарема.

Откинула с лица чадру – и оказалась царевичем Иваном.

А вы как думали? Тащить его с собой как есть – есть риск, что смогут опознать. Даже если закрыть лицо, как всем нам – очень уж запоминающаяся у него фигура, сушеного богомола, кто-то может обратить внимание. А под паранджой – только рост, который уже не так бросается в глаза. Тем более, навряд ли кому в голову может прийти, что царевич наденет женские одежды.

- Надоело мне ходить, в тряпки замотавшись, - выдохнул он, присаживаясь на стул. В помещение, собственно, только и было, что стул, стол, да кровать. Это ж трактир, а не царский дворец.

Я молча развел руками. Иван и сам прекрасно понимал необходимость переодевания, просто ворчал.

- Ладно, - хлопнул он себя ладонями по коленям, - будем утешаться опытом английского царя Ричарда, который, из вражеского плена сбегая, не погнушался женской одеждой.

Я хотел было добавить, что шотландские воины и вовсе в юбках ходят, и никто их от этого менее мужественными не считает. Но потом вспомнил как-то прочитанную в интернете статью, что те юбки, сиречь, килты, вроде бы начали носить только в восемнадцатом веке, а у нас тут, как бы, семнадцатый.

- Что, боярин, об этом стрелецком отряде думаешь? Судя по обмолвке – нас они ищут, тех, кто в масках едет.

Царевич пришел к тому же выводу, что и я. Или понял, что я это понял и теперь пытается прикинуться уйти от подозрений… аааа, ненавижу! Ненавижу вот эту вот зыбкость, когда не знаешь, кому и в чем верить!!!

- Тоже так думаю, - справился я с эмоциями, - Только по одной обмолвке трудно судить, за кем и зачем они едут. Подробности нужны.

- Нужны, - согласился царевич, - Нужно их узнать.

Мы посмотрели друг другу в глаза. И я понял, о чем говорит Иван.

Допрос.

Нам нужен пленный, который расскажет все, что знает. Вот только…

- Не получится, - покачал я головой, - Нет среди нас палача.

Христофорку я в Осетровске оставил, кто ж знал, что понадобится.

- Я крови не боюсь, - упрямо набычился царевич.

- Никто не боится. Только дело не боязни. И не в крови. Пытка – не такое просто дело, если ты не для собственного удовольствия мучаешь, а чтобы сведения добыть. Я в приказе бывал, пытки видел, но сам не возьмусь. Нет у меня нужной ухватки.

- Тогда – как? Просто спросить, мол, не нас ли вы ищете, да откуда про нас узнали? – съязвил Иван.

Просто… Просто не спросишь, с чего бы стрельцу первому встречному такие сведения выкладывать? Он же не пьян…

Стоп.

Не пьян. А если его напоить? Нет, не насильно. Просто мы – в трактире. Здесь люди не только спят, но еще едят и пьют. Последнее даже, наверное, чаще. И после нашей стычки, которая чуть не переросла в бой, кто-то из них наверняка заливает стресс пивом или там медовухой. Подсесть, угостить, разговорить… Нет, опять не то. Даже если не учитывать, что стрельцы могут нас знать в лицо – откуда я знаю, что тот, кого я отправлю разговаривать – не есть тот самый предатель? Он, может, честно поболтает за чаркой, но какая гарантия, что честно передаст мне разговор? Если бы не эти дурацкие подозрения – отправил бы Ржевского. Тот просто рожден для таких заданий: пройдошлив, любитель выпить, вызывает доверие.

Любитель выпить. Пройдошлив. Вызывает доверие.

- Есть у меня… - медленно проговорил я, - одна мысль…

3

Милославский скромно сидел в общем зале, задумчиво глядя в чарку, и даже не пошевелился, когда к нему подсел здоровяк в купеческом кафтане, в колпаке с лисьей оторочкой, низко надвинутом на глаза.

Здоровяк – это я, если кто не понял. Мы, собираясь, предполагали, что рано или поздно появится необходимость менять внешность, не все время ханом со свитой странствовать, так что запас одежды был. Правда, мы не думали, б-блин, что этот момент наступит так быстро!

Георгий медленно поднял голову, посмотрел на меня, и опустил ее обратно. Судя по мутным глазам, в нем плескалось уже достаточно медовухи, чтобы вообще перестать воспринимать реальность. М-да. Ставка не сработала.

Обратиться за помощью к мало, да что там мало – вовсе незнакомому человеку? Рискованно? Еще как. Но как ни странно, он был единственный здесь, кому я мог доверять. Среди моих людей – тайный предатель, а все остальные… они… ну, они обычные люди, которые стрельцов, скорее всего, опасаются. И они скорее продадут меня им, чем помогут. Остался только вот этот авантюристый бисёнэн. И тот пьян в калеку.

В этот момент безразличный взгляд Милославского прошелся по мне еще раз. И тут же резко вернулся обратно. В глазах загорелась искра, сумевшая пробиться сквозь муть опьянения.

- Хан? – тихо спросил он.

Оп-па-па.

- Как узнал? – бросил я, фигурально выражаясь, все карты на стол.

- Глаза. Сложение. А теперь и голос. У меня глаз наметан.

О как. Набравшись по самые брови – узнать человека, которого видел один раз, мельком и переодетым. С таким надо говорить прямо, юлить не получится. Потому что теперь он – опасный свидетель. А я все так и не готов убивать – и даже отдавать приказ – людей, которые мне ничего плохого не сделали. Просто мешают. Или могут помешать.

- Так и знал, что с вашей ватагой что-то не так, прям нутром чувствовал… - глаза начали снова потухать. Кажется, еще немного – и Милославский упадет лицом в стол.

- Денег хочешь?

- Кто ж их не хочет… - красавчик начал расплываться.

Мда. Мда-мда-мда.

- Ты, судя по всему, не хочешь, - сделал я последнюю ставку, - Иначе мог бы заработать.

Я бросил перед ним на стол небольшой мешочек, звякнувший серебром. Одно быстрое движение – и мешочек исчез как не бывало, а немного протрезвевший Милославский крутит в пальцах монету, одну из тех, что чеканит в моем «монетном дворе» Медва.

- Это что такое? А, джунгарские данги… И кого за них нужно убить? Хотя нет, такая лихая ватага, как вы, сама кого хочешь прирежет, глазом не моргнет. Дай-ка угадаю… Так, судя по гарему, ты не из тех, что на смазливых мальчиков клюет, так что это нет… Украсть что-то? Так я, вроде, на вора не похож, чтоб с таким ко мне подходить… Жену увести? Так у тебя Ржевский есть, он, судя по ухваткам, большой охотник до такого…

Милославский встряхнул головой, что-то пробормотал, и, согнувшись, хрипло зарычал, как от боли. Потом поднял взгляд и я увидел, как из глаз Георгия исчезает опьянение.

- Ну… хан, - тихо произнес он, - Если ты что-то неинтересное предложишь и я ради тебя зазря Трезвое Слово потратил – держись. Терпеть его не могу и деньги, опять же, на ветер.

4

Заряженный Милославский отправился искать кого-то из стрельцов Захарьина, чтобы за чаркой выманить нужную информацию – и я не сомневался, этот – сможет. А я вернулся в комнату, чтобы немного полежать – ночка, судя по всему, обещает быть неспокойной.

Мы с «лимонными» разошлись отнюдь не миром, так, поскалили друг на друга зубы и отошли. Так что стоит ожидать, что они соберутся и придут поквитаться. Может, даже и без приказа командира, чисто сами собой.

Лег я, значит, на кровать… И словил дежавю. Неразборчивый разговор со стрельцами – и в мою комнату влетает мальчик-опахальчик. Ну, тот, что меня веером обмахивает. Каковым веером он в меня тут же и запустил.

Она. Запустила.

- Почему я должна ходить в мальчишеской одежде?! – возопила Аглашка, которую, похоже, тоже, как и царевича, достал этот гендер-бендер.

Почему, почему… Если честно – из вредности. Я хотел ее дома оставить, чтоб не беспокоиться, она сопротивлялась и обещала стойко переносить все тяготы и лишения походной жизни. Ну, раз обещала – я тяготы и обеспечил. Нет, так-то она всегда может войти в гарем, в смысле – надеть паранджу, как остальные. Но не хочет!

- Может, - прищурилась эта вредина, уперев руки в боки - тебя больше мальчики привлекают?

Нет, улыбаясь, подумал я. Меня за неполный час второй раз принимают за извращенца, с этим надо что-то делать. И я, кажется, даже знаю, с кем именно и что именно я буду делать. Я ведь вижу, что Аглашенька не всерьез, у нее глаза смеются. Просто вот такая у меня женушка: ей семейная жизнь без скандалов, как еда без соли. Да и пусть лучше она вот так выплескивает свои усталость и напряжение. Я ведь реально вижу, что ей тяжело, но она не сдается – тянет.

- Улыбаешься? Я что, угадала?! То-то мне всегда подозрительно было: чего это всем подавай вот такие, - она развела руки, показывая что-то, что в таком размере встречается только в хентае, - а у меня вот такие, прям как у мальчиков!

- У мальчиков все же поменьше будут…

- А ты откуда знаешь?! Ты рассматривал грудь у мальчиков? Зачем?

- Я и сам как бы мальчик и свою грудь частенько вижу. Так что не переживай – мне нравятся исключительно женщины.

- Таааак… А теперь давай подробно: какие именно женщины тебе нравятся, имена, особые приметы. Я сейчас их найду и косы им повыдергаю!

- Записывай, - кивнул я, - Звать Алгаей, телосложения тощего, особые приметы – вредность просто нечеловеческая…

- Ах тощая!

Аглашка прыгнула мне в объятья. Я смутился:

- Нет, знаешь, с этой мальчиковой одеждой все же надо что-то сделать… А то обниматься с тобой уже неловко.

- А я знаю, что мы с ней сделаем!

И одежда тут же слетела с нее, а объятья стали гораздо более жаркими.

Через некоторое время – точно сказать не могу, в такой ситуации сложно вести хронометраж – когда Аглашка окончательно и неоднократно убедилась, что я люблю именно ее, после чего заснула на моем плече, я решил, что самое бы время пойти и проверить, что там узнал, если узнал, мой агент Милославский.

Решил, но не успел.

- Викеша, - произнес голос. Вернее, произнесла Голос.

- Чего тебе… - куда, интересно, второй сапог задевался?

- Тут меня лапают, - с непонятными интонациями произнесла она.

Не понял.

- В каком смысле «лапают»?

- В прямом. Руками по моему невинному телу. Вот, уже под сарафан полезли.

Стоп. Голос должна лежать в ящике на одной из телег нашего каравана, под охраной стрельцов. Кто к ней полез?!

- Кто?!

- Какие-то совершенно незнакомые мне люди, - она помолчала и уточнила, - в апельсиновых кафтанах.

- Может, в лимонных?!

- Может, я в заморских фруктах не очень разбираюсь. Только, Викешенька, ты беги быстрее, а то они меня увозить собрались.