Не скрою, пробежал какой-то холодок у меня внизу живота. Но умом я понимал, это — очередное испытание, экзамен. Никто не хочет, чтобы бык нас убил, нас просто решили взять на испуг. Не понятно зачем, но решили.

Бык поддел на рога брошенное красное полотно, повертел его в воздухе, сбросил и снова повернулся к нам. Что и следовало ожидать. Мы попятились, Генрих предсказуемо вцепился мне в руку. А бык не стал раздумывать и бросился на нас.

Не знаю точно, чего от нас ждал Баумайстер? Что мы прыснем в стороны, как тараканы, и начнем карабкаться на высокие деревянные стены? Станем прятаться друг за друга? Чего он хотел⁈

Первым сработал Лотар. Он резко вытянул руку, валявшаяся на песке мулета вдруг резко взмыла в воздух и рванулась наперерез быку, накрыв его голову. Бык легко стряхнул ее и снова стал оглядываться, отыскивая врага.

Очень полезная получилась для нас пауза. Стартовую скорость бык потерял, но намерений своих не изменил и снова двинулся на нас. Теперь вперед вышел Юрген. Прямо навстречу несущемуся на нас быку. У него не было никакого плаща, никакой мулеты, он просто шел на быка. И за мгновения до рокового столкновения Юрген… взмыл в воздух. Прямо перед мордой быка.

Бык пронесся под Юргеном, да так, что ботинок Юргена зацепил за дротик, торчащий из шеи быка. Бык затормозил, вертанулся на месте, отыскивая противника, принесшему ему очередную порцию боли. Юрген висел метрах в трех над ареной, широко расставив в стороны руки, словно удерживал равновесие. Судя по напряженному лицу, давалось это ему отнюдь не легко. Вот он снизился и «поплыл» спиной вперед к дальнему краю арены. Юрген уводил разъяренное животное от нас. Бык рванулся на него, но, как и положено быку, низко пригнул голову. Слишком низко висишь, поднимайся, — хотел закричать я и не успел, просто зажмурился, чтобы не видеть рокового столкновения… Ба-бах, — это бык врезался рогами в доски. А Юрген снова висел над ним и… я увидел на лице Юргена улыбку. Да, можно сказать — вымученную, но он точно улыбался.

Но бык оказался упертым, он задрал голову, посмотрел на висящего в воздухе врага и вдруг резко подпрыгнул на месте, словно хотел поразить воздушную мишень. Но нет, он просто развернулся на месте, чтобы снова атаковать нас. Копнул копытом песок и понесся на нас.

Теперь ударил Михаэль. Я вообще не понял, чего он та долго тянул, но Михаэль ударил, когда разъяренному животному оставалось до нас не больше десяти метров. Вот это я видел четко, бык словно врезался в невидимую преграду и отлетел от нее, свалившись на бок.

— Кремерс! Черт бы тебя подрал! — раздался вопль Баумайстера. — Я же говорил тебе… Дубовая голова!

Я обернулся на крик. Доктор Баумайстер сидел на дощатой стене с винтовкой в руках и почему-то ругался на Михаэля. Я уже отказывался хоть что-то понимать. Михаэль нас только что спас…

— Выпускайте второго! — крикнул доктор. — Да скорей же.

Немедленно рядом с продолжавшим леветировать Юргеном открылись ворота. На арену выскочил бык. Явно крупнее, чем тот, что огреб от Михаэля по репе, и теперь сидел на жопе, очумело крутя головой. А в жировом наросте над шеей новичка уже качались штуки три дротика с ленточками, да, судя по характерному звуку, его еще и током перед выпуском на арену шарахнули.

— Шпарвассер, какого черта! Что ты тянешь⁈ — снова крикнул доктор.

Я обернулся, Клауса, изначально стоявшего за спиной Михаэля, на месте не было. Только синяя рубашка валялась на песке и один, сиротливо свесивший на бок язык, ботинок.

И тут все охнули. Я обернулся и увидел… Клауса на спине несущегося по арене быка. На себя Клаус совершенно не был похож, но я его узнал. Это был точно он, Клаус. Оборотень!

Мускулистая, поросшая рыжеватой шерстью тварь сидела на спине быка, вцепившись острыми когтями в его тело. Шорты на Клаусе лопнули, из обрывков сзади торчал короткий хвост. Бык уже не думал нападать на нас, бык уже спасался сам. Он даже попробовал скинуть противника со своей спины, врезавшись боком в ограду, но оборотень ловко ушел от столкновения, сдвинувшись вправо и в добавок вцепившись в загривок быка острыми зубищами. Бык завертелся на месте, Клаус словно только этого и ждал. Он рванулся всем телом и скользнул к шее быка с широко открытой пастью. Раздался отчаянный рев.

Бык перестал крутиться, остановился, его передние ноги медленно подломились, из его разорванного горла вырвался хрип. Бык повалился в песок, кровь фонтаном била из огромной раны. Клаус стоял рядом, он тяжело дышал, вся пасть его, вся морда, вся покрытая курчавой шерстью грудь были в алой крови. Клаус глянул на поверженного быка, облизнулся и повернулся в нашу сторону.

— Все, Клаус, все! — крикнул доктор и громко произнес что-то на непонятном языке с обилием гортанных звуков.

То ли от этого заклинания, то ли по какой иной причине, но по телу Клауса пробежала дрожь и какие-то судороги.

Доктор закинул винтовку за спину, с трудно ожидаемой при его комплекции легкостью соскочил на арену и почти бегом направился к Клаусу. В руке у него были те самые костяные бусы. Он бесстрашно подошел к оборотню и набросил бусы ему на шею. Оглянулся, подхватил валявшуюся алую мулету и накрыл ею сразу осевшего на песок Клауса.

Повернулся и крикнул кому-то:

— Как, все прошло? Если ты скажешь, что у тебя заело пленку, я тебя пристрелю!

Я посмотрел в ту же сторону. Оказывается, все произошедшее на арене снималось на камеру с большими жестяными коробами для пленки. Около камеры сидели прямо на ограде двое. Аксельбаум и тот самый охранник с нашей оружейной комнаты. Оба с винтовками в руках. На винтовках — оптические прицелы.

Оператор появился из-за камеры и показал доктору большой палец руки.

Доктор вытер пот со лба, посмотрел на содрогающееся под красным шелком тело. Повернулся, быстро подошел к нам.

— Что, обосрались⁈ Полны штаны? Это не страшно, что вам было страшно. Это — нормально. А штаны можно и поменять. Вы все — молодцы! Фризе, что ты там висишь? Больше ничего не будет, иди сюда.

Тем временем первый бык, все еще сидевший на песке, вдруг заревел. Истошно, протяжно.

— Аксельбаум, черт бы тебя подрал! — крикнул Баумайсер, поворачиваясь к старосте и указывая на животное. — Да прекрати же его страдания. Не видишь, ему больно, у него потроха в лепешку. Михаэль, ты — чертов мясник!

Сухо треснул выстрел, бык повалился в песок. Быка, которого загрыз Клаус, доктор добил сам. Из знакомого нам маузера.

— Что ж, неплохо, — раздался тихий голос. Тот самый крысоподобный господин, барон фон Эгерд вышел на арену через открывшуюся в дощатой стене калитку, подошел к нам.

— Вижу, юноши, что ваши способности за относительно короткое время выросли. Особо у тебя, Юрген. Я впечатлен! И спасибо вам, доктор Баумайстер, за убедительную демонстрацию. Есть о чем говорить. Господа, прошу со мной отобедать…

Мы стояли у окна в королевской ложе, смотрели на стол, который ломился от обилия блюд. Клаус, еще влажный после душа, одетый в новенькую рубашку и шорты, смотрел на дымящееся на блюдах мясо и шепотом заявлял, что чертовки голоден, хотя завтрак был совсем недавно. Приглашения сесть за стол все еще не было, мы, кажется, кого-то ждали.

Кстати, если верить Баумайстеру, мясо на столе было как раз из того быка, что пал на арене. Хвост животного вручили Аксельбауму.

Сам доктор Баумайстер устроился у сигарного столика и продолжал спорить с бароном фон Эгердом. Он говорил громко, совершенно нас не стесняясь. Ну как спорить, в общем-то Эгерда не нужно было убеждать. Он повторил, что увиденным сегодня впечатлен, и во многом с Баумайстером согласен. Но, как обычно случается, всегда находятся «но»…

Как я понял, Эгерд был какой-то шишкой в обществе «Туле» и пользовался большим влиянием среди аристократии, сохранившейся в ближайшем окружении Гитлера.

— Пойми, Йохан, — барон положил свою узкую ладонь на лапищу Баумайстера. — Музы смолкают, когда начинают греметь орудия. А они уже здесь гремят — я сам слышал. И еще я слышал сам, как на германских заводах орала перековываются на мечи. Если военная составляющая проекта «Дар Богов» будет превалировать, ты сам понимаешь, чему отдадут предпочтение там, наверху. Конечно, не для этого организовывали мы с доктором Хоффманом школе. И кто бы мог подумать, что так получится. Но так получилось…

— Я знаю. И еще я знаю, что война — не детская игра. Этих ребят надо увезти от войны подальше, а не гнать их туда, где гремят взрывы…

Баумайстер освободил руку и широким жестом указал на нас.

— А я вот другого мнения, — раздалось от дверей. На пороге стоял Лингард в парадном мундире. Он снял фуражку, пригладил ладонью волосы. — Я считаю, что чем раньше юноша понюхает пороху, тем быстрее он станет воином. А нам понадобятся именно воины. Мы же уже не поим их компотом, а угощаем вином. Вы ждали меня, господа? Прошу прощения за опоздание.

Нас наконец-то пригласили к столу, официанты в белых рубахах наполнили наши бокалы белым вином.

Первый тост поднял барон фон Эгерд, он предложил выпить за наши успехи, за новое поколение новой Германии. Я выпил и попробовал, наконец, белужьей икры из хрустальной вазочки.

Барон в школу с нами не поехал, остался что-то обсуждать с Лингардом. На обратном пути в автобусе прилично набравшийся Баумайстер грязно ругался. Кажется, от разговора с прилетевшим из Берлина бароном он ждал совсем иного результата.

А я сидел у окна и думал. Думал, что сегодня на арене каждый из ребят себя проявил в какой-то мере. И Юрген, и Лотар, и уж, конечно, Михаэль с Клаусом. А я? Я даже не попытался. И то что Генрих с Феликсом тоже были, как испуганные овечки, утешало слабо.

А Лотар словно услышал мои мысли. Он наклонился ко мне и тихонько сказал:

— Как ты это сделал?

— Ты о чем?

— Ты помог мне бросить эту мулету на морду быка.

— Я?

— Ну да. Ты мне словно скомандовал, что делать. И у меня получилось так легко…

Утром в столовую заел доктор Баумайстер, поставил на стол большую кастрюлю с тушеным мясом и сказал:

— Видит бог, я сделал, что мог. Но, видно, мир сошел с ума. Я умываю руки!

Но умывать ничего не стал, выпил из фляжки и объявил всем отдых.

В кастрюле оказалось тушеное мясо убитых на арене быков. Очень вкусное.

— И отдых тоже кстати! — сказал Клаус, накладывая себе в тарелку.

Отдых — это, конечно, хорошо, но аппетита у меня почему-то не было, да еще оставалось у меня одно незаконченное дело. Главное дело. Русский летчик сидел в испанской тюрьме и ждал моей помощи. И я ее пообещал. А толку от меня пока не было. Сижу, жру говядину. Поэтому следующим утром я сразу взял быка за рога.

— Слушай, Генрих, а чего нам на таких подарках только по усадьбе кататься? — обратился я к Генриху после завтрака. — Не хочешь ли прокатиться в город?

— А нам можно? — округлил он глаза.

— Почему нет? Ты ведь хочешь посмотреть пристань, с которой Колумб отплыл открывать Америку.

— Конечно хочу!

— Ну и поехали.

— И отпрашиваться не надо?

— А у кого?

Действительно, без твердой руки отсутствующего доктора Хоффмана в школе нашей наступила какая-то казацкая вольница. И если в дни дежурств доктора Вебера какое-то подобие порядка все-таки поддерживалось, ему удавалось загнать нас за столы учить испанский. То в остальные дни… Доктор Баумайстер нанял из местных какого-то бандита и посадил его с винтовкой у дверей оружейной комнаты. Этим посчитал свою миссию дежурного по школе законченной. Он вызывал машину, забирал Клауса и куда-то с ним уезжал. Что же касается фрау Штрикер, то она здесь быстро загорела, словно помолодела и с головой окунулась в личную жизнь. Вчера вечером за ней заехал красавец-офицер в погонах полковника испанской армии. И хотя сегодня было ее дежурство, в школе она так и не появилась.

Оставался Аксельбаум. Он тоже сильно изменился. Кажется, на него сильно подействовала та наша первая поездка на передовую. И трупы, выложенные рядком на землю. Не знаю, о чем тогда подумал Петер, но в лице его появилось что-то такое… Вернее исчезло. Самоуверенно-брезгливое выражение. Вот так будет точно. По причине отсутствия занятий и четкого распорядка он постоянно крутился или на кухне, или около ворот с охранником, с которым, кажется подружился. Охранник был немцем, но на груди было три медальки и большой испанский орден. Он много воевал в колониях за интересы Испании. Знал много военных историй и постоянно нашему ефрейтору что-то рассказывал.

Так что особо отпрашиваться не было необходимости. Достаточно было предупредить Петера, что уходишь за пределы усадьбы.

— Да катитесь вы куда угодно, но чтобы к ужину были на месте! — сказал Аксельбаум, когда я сообщил о нашем желании прокатиться в город.

Первым делом мы покатились на площадь Испании, где я довольно сносно повторил Генриху историческую справку, рассказанную мне доктором Вебером. Потом поехали на юг, в порт, где посмотрели на фальшивую бригантину Колумба. На борт нас не пустили, сказали, что посещения — вечером. Потом мы проехали мимо уже знакомой арены для корриды, выехали на набережную, подъехали к Золотой башне. Ну, золота на ней я не заметил, она была из белого камня с чуть желтоватым оттенком и торчала прямо из воды.

Прямо напротив башни я легко обнаружил длинную белую стену с выцветшим изображением Мадонны, благословляющей моряков. Действительно, справа и слева от изображения на стене было много таинственных надписей, больше похожих на шифр. Я даже подходящий кусок красного кирпича приглядел, только писать мне пока было нечего. Разве что Генрих поможет?

Как-то надо было начать нужный разговор, а я все не мог придумать как. Смотреть в эти серые глаза совсем больного ребенка было совершенно невозможно. И главное, я словно чувствовал за собой вину перед ним. Что пустил его в ту страшную рощу с духами. Не надо было пускать, хоть он и сам вызвался. А пустил. Но что я мог сделать, раз он сам рвался.

— Ты хочешь что-то написать на этой стене? — спросил Генрих, поглаживая руль своей «Вены».

— Да, но пока не знаю, что писать, и надеюсь на твою помощь.

— Это нужно тебе, или… ему?

Признаться, мне даже не по себе стало от такого вопроса.

— Кому, ему? — переспросил я.

— Тому Паулю. Прошлому.

Вот тебе и пожалуйста. Что-то я себя переоценил. Я уж думал, что вжился в новый образ на все сто, а тут такое…

— Ты мне новый нравишься больше, — продолжал говорить Генрих, по-прежнему не поднимая на меня глаз. — И ты совсем другой, чем был тот. Но он тоже в тебе.

— Допустим. Так ты поможешь мне? — спросил я напрямик.

— Что ты хочешь знать?

— Когда и где Лингард собирается проводить пресс-конференцию с журналистами?

— Это я скажу, когда его увижу.

— Когда же будет это когда?

— Завтра. Завтра он приедет в школу. Собирается приехать завтра. И я попробую узнать, что он решил. А теперь можно я еще раз посмотрю корабль Колумба.

— Ну ты же понимаешь, что это не настоящая «Санта-Мария». Она утонула еще во время первого похода.

— В мире вообще мало настоящего. Теперь я это знаю точно.

Вечером я над словами Генриха задумался. Действительно, а сколько во мне осталось от того Пауля Зильбера? Язык, почерк, знание обычаев и распорядка. На зарядку бегаю с удовольствием. Симпатия к доктору Веберу, любовь к урокам истории, привычка к порядку. Даже в той неудачной поездке в усадьбу к Ангелике я лишний раз мимо урны не плюнул. А Ангелика? Кто воспылал к ней такими нежными чувствами? Я, Павел Серебров, сорокалетний консультант с высшим образованием из Нижнего Новгорода, или все-таки пятнадцатилетний подросток Пауль Зильбер? Вот бы в чем разобраться, а то наберут по объявлениям…

Даже эта присказка всплыла — из той моей жизни, но ведь подумал я ее по-русски и тут же перевел уже на немецкий.

И еще я почувствовал какое-то облегчение. Теперь есть один человек, который знает, кто я на самом деле. Штирлиц тоже раскрыл профессору Плейшнеру, кто он такой. Рисковал, конечно. Плейшнер ожидаемо накосячил с паролем на явке, опьяненный воздухом свободы, но сумел достойно уйти из жизни, никого не выдав. И еще Генрих не сказал, что я русский из другого времени. Просто кто-то другой, но с частичкой того Пауля Зильбера. Остановимся пока на этом.