Мы прибыли в комендатуру, в ту же самую комнату с трубой вдоль стены, к которой был пристегнут русский. Летчик мне не особо удивился. А вот на Швальбе, на его черную форму, на нарукавную повязку со свастикой он посмотрел неприязненно.

Насчет Швальбе я не беспокоился. Его я «выключу» легко и непринужденно. Я разок уже попробовал, когда он нас в автобусе своими запретами достал. Действительно, туповатый шваб. Смущала папка в его руках. А вдруг там диктофон? Маленький такой, как в кино про Штирлица. Или их позже изобрели? Как бы там не было, первые двадцать минут я молчал и тщательно Швабе подыгрывал. Он задавал вопросы из списка на ужасном французском, летчик продолжал изображать из себя француза и на вопросы отвечать отказывался. Говорил, что он из Марселя, прибыл сюда добровольцем по воле сердца защищать республику от фашистской мрази.

Я сидел за столом чуть сзади Швабе, и когда понял, что тот теряет терпение, и сейчас примется за мордобой, сделал незаметное движение летчику двумя пальцами, словно затягиваюсь папиросой.

— Все, я начал на него воздействовать, — громко сказал я и подмигнул. — Сейчас он начнет признаваться.

И летчик меня понял.

— Хорошо, — сказал он по-немецки. — Если я признаюсь, что русский, мне дадут курить?

Швальбе повернулся ко мне. Вся рожа его расплылась в улыбке. Он тоже мне подмигнул и достал из кармана плоскую коробочку с изображением всадника в бурке на фоне горы. Папиросы «Казбек».

Положил перед летчиком, сказал ехидно:

— Вы такие предпочитаете? Сталин курит такие?

А сам придвинул к себе лист бумаги, видимо, собрался записывать правдивые ответы.

— Смотрите, — громко сказал я и указал Швальбе на пачку с горцем на фоне заснеженной горы. Швальбе впился в нее глазами и предсказуемо завис.

Отлично! Я придвинул к себе его папку и открыл ее. Нет диктофона. Две копии уже заданных вопросов, фотографии сбитого самолета, еще какие-то бумажки. Конечно, прослушку могли запрятать до этого где-нибудь в комнате. Но летчика привели сразу перед нашим прибытием, а я внимательно следил за Швальбе. Он сразу подошел к столу и вряд ли что-то подобное мог включить. Хотя… В общем, я пошел на риск.

— У нас мало времени, — сказал я на чистом русском. — Вам надо бежать. Из тюрьмы — невозможно. Но через неделю…

Пришло время офигивать летчику. Вот этого он точно не ожидал. Глазищи у него были, что у твоего краба.

— Да кто ты такой? — только и смог вымолвить он.

— Не важно. После расскажу. Если получится. Слушайте. В тюрьме я вам помочь не смогу. Через неделю примерно приезжают журналисты. Я попробую устроить, чтобы пресс-конференция прошла на аэродроме. Если я укажу точное место и время, когда она состоится, вам смогут помочь наши?

Кажется, он еще ничего не понимал, и слово «пресс-конференция» для него ново. Но инфу усвоил. Сразу спросил:

— Какой именно аэродром?

А черт его знает какой, подумал я. Их что, несколько?

— Примерно десять километров от города на юг, около мандариновой рощи. Много немецких самолетов, транспортники и истребители.

— А, это — дальний.

— Там три зенитки, — предупредил я.

— И счетверенный пулемет, — добавил он.

— Как мне передать информацию?

Он задумался, помахал свободной ладонью перед лицом Швабе. Тот упорно смотрел на папиросного горца. Летчик задумался, потом сказал:

— В городе у Золотой башни у моста перед пирсом есть длинная белая стена. Она вся исписана и изрисована. На ней контрабандисты оставляют послания друг другу. Справа от Мадонны следует написать красным кирпичом. Обязательно красным! Seminu — латинскими буквами. Место, день, точное время события. И подписаться внизу 22.

— Ну дата — понятно. А место? По-русски писать?

— Нацарапай «Dalni». Он поймет, что аэродром Дальний.

— Он? Кто он?

— Не важно.

В общем-то, логично. Не сдавать же явку или связника первому попавшемуся. А тут царапки кирпичом на стене. Любой может написать, любой может посмотреть. Знать бы еще, что это за Семин?

— Смотри, если это засада, я тебя на том свете найду, — сурово предупредил летчик.

— Да ладно, не пугай, пуганый. Давай, кури и готовься выкладывать этому мордовороту чистуху. Это нужно. Журналисты прилетят снимать русского летчика, который в этом признался. Остальное — по твоему усмотрению.

Пилот кивнул и потянулся за папиросой. Сказал по-немецки.

— Эй, лейтенант, а прикурить-то дашь?

Швабе мотнул головой, непонимающе посмотрел на летчика. Достал из кармана бензиновую зажигалку, чиркнул, дал летчику прикурить. Обернулся в мою сторону.

— Он готов говорить, — сказал я.

Лингард просмотрел протокол и расплылся в улыбке. Сейчас он был без своих черных очков, и вот эта улыбка с одним белым зрачком как-то даже пугала.

— Я же говорил! Говорил! — восторгался Лингард, потрясая листком, исписанным карандашом. — Я сразу заявлял, что за этим проектом — будущее! Что иной мальчишка с даром стоит гораздо больше, чем дюжина маститых шпионов.

Оберст прошелся по кабинету, украшенному портретом Гитлера, остановился у окна.

— Только он врет, — сказал Лингард, стоя к нам спиной. — Этот летчик. Он все наврал. Никакой он не доброволец. Он — кадровый русский офицер и коммунист. Его заслали сюда его комиссары. Что скажешь, Пауль?

Лингард обернулся. Мы со Швабе стояли перед ним навытяжку.

— Так точно! — от усердия я чуть было не щелкнул каблуками. — Все точно так, как вы говорите, господин оберст. Этот русский, он надеется превратить встречу с журналистами в трибуну для выражения своих коммунистических идей.

— А откуда ты знаешь про журналистов?

— Так доктор Вебер сказал, — честно ответил я.

— Отлично! Коммунист хочет трибуну? Только это мне и нужно! — рассмеялся Лингард. — Мы дадим ему трибуну! О такой он может только мечтать!

— И еще, про ваш вопрос про завербованных немецких офицеров. Он не знает. Он был курсантом и до таких тайн допущен не был.

— Это не важно. От него сейчас достаточно признания, что он — русский. И, пожалуй, прав твой Вебер. Пресс-конференцию нужно устраивать не в тюрьме этой дыры. И не здесь. А где… Я подумаю. А пока, Швабе, отвезите нашего героя в школу. И еще… возьмите наш автобус и загляните в велосипедную лавку. Этот славный юноша заслужил награду!

Автобус подъехал прямо к дверям особняка, и я с трудно сдерживаемой гордостью представил ребятам свежее приобретение. Новенькие «Викторию» и австрийскую «Вену» для Генриха. Сам же я думал про сказанное Лингардом. И про задание летчика. Значит, связь с подпольем у него есть. То есть — предусмотрена на самый крайний случай. Нет, скорее всего где-то настоящая явка есть, где примут, укроют, снабдят надежными документами. Но ведь не пошлешь туда неизвестно кого. Пусть и со знанием языка. Теперь осталось выяснить время и место. И разузнать, а что именно задумал Лингард на этой пресс-конференции. Какой сюрприз он решил приготовить?

Ребята чуть ли не силой усадили Генриха на «Вену» и принялись обкатывать новую технику. А я вдруг почувствовал сильную усатость и отошел на лавку. Ко мне почти сразу подсел Лотар.

— Ну как ты? — спросил он, посмотрев мне в лицо. — Трудно в чужих мозгах копаться?

Я только кивнул.

— А нас доктор Вебер испанскому учил. Забавный язык, даром, что латинский, мучачо.

Я улыбнулся, смешное слово мучачо я уже знал.

— Скажи, а сегодня утром ты слышал голос Генриха? — вдруг спросил Лотар.

— Да, — признался я. — Словно он мне прямо в ухо орал.

— Значит, не только мне. Я уж думал, крыша у меня поехала. Ты думаешь, Лингард реально хотел заставить нас участвовать в расстреле, а Генрих не дал.

— Ну да, похоже.

— Да уж… — протянул Лотар и посмотрел в сторону Генриха, который вполне освоился в седле и нарезал второй круг вокруг главного особняка усадьбы. — Спасибо Генриху, избавил нас от такого сомнительного удовольствия. Меня, честно говоря, даже подташнивало. Но меня другое удивило. У меня ведь такого не было.

— Какого? — не понял я.

— Ну, предметы я двигал, но вот чужих голосов в голове не слышал. Может, все-таки прав этот Лингард?

— Ты о чем?

— Я слышал спор Лингарда с Баумайстером. Доктор настаивал, что надо развивать способности каждого из нас по отдельности. Он хотел заниматься только с Клаусом и говорил, что в Аненербе есть человек, который может развить способности Юргена и Михаэля. Про вас с Генрихом тоже упомянул, что вас надо отдать специалисту по мозгам. Тому, что в цирке выступает. Он еще на экзамен к нам приходил, помнишь. Ну с тросточкой. И Феликса туда же. Ну и для меня кто-то есть, тоже лихо управляется, может стол без рук накрыть. Но Лингард возражал, что когда мы вместе, то постепенно приобретаем навыки друг друга. Вот я и думаю, может, он прав.

— Ну, значит мы в скором времени летать начнем, как Юрген. Или в саду по ночам голышом бегать, как Клаус.

— Не будем. Ты в своих заботах не обратил внимания, что доктор его здесь теперь в отдельной комнате на ночь запирает. Где решетки на окнах. Но по сути-то этот Лингард прав. Мы тут с Михаэлем пару дней плотно пообщались, и смотри что у меня теперь получается.

Лотар вдруг резко вытянул руку, апельсиновое дерево у начала аллеи вздрогнуло, и с него посыпались спелые оранжевые плоды.

— Ну ты даешь! — искренне восхитился я. — И почти без усилий.

— Насчет усилий — это ты зря. Я очень даже напрягся. Даже испугался, что получится, как у Феликса…

Мы дружно рассмеялись, Тем временем из дверей дома появился заспанный Аксельбаум и велел собираться на обед. Без всяких построений. Расслабляющая Испания подействовала даже на него.

Вечером мы играли в бильярд и слушали радио. Я — проигрывал. Неожиданно талант к этой игре проявил Михаэль. Он еще покрытый сыпью от чрезмерного обилия потеребленных цитрусовых, совершенно по этому поводу не комплексовал. С кием, который он взял впервые в руки именно здесь, обращался весьма умело. Он едва не разделал меня всухую, когда я вдруг почувствовал незримую помощь. Стопроцентные шары после ударов Михаэля перестали залетать, зато даже мои киксы невообразимым образом заходили в лузы. Михаэль начал багроветь на глазах.

Я благодарно кивнул расшалившемуся Лотару, но сделал знак, что в помощи больше не нуждаюсь. Хочу играть честно. А то вдруг как Михаэль озвереет да как вдарит…

И снова Михаэль стал меня разделывать…

— Была еще одна атака с огненными молниями и живыми мертвецами, — сказал Юрген, сидя у приемника и ловя станции. — Народный фронт передал о многочисленных жертвах. Святой престол запросили о помощи… говорят что-то про приглашение католического священника из ордена святого меча. Снова про невинные жертвы…

Юрген особо выделил слово «жертвы». Мы прекратили игру и повернулись к нему.

Лотар спросил:

— Ты хочешь сказать, что жертвы…

— Да, — перебил его Юрген. — Жертвы — это жертвы. Восставшие из сумрака теперь постоянно будут требовать жертв. Все больше и больше. И не тех, кто пал в бою. Павший воин — не жертва. Потребуются невинные жертвы. Много…

Вот все-таки не просто так Лотар заговорил про то, что мы учимся друг у друга. Такое я готов был услышать от Генриха, но никак не от всегда уверенного в себе Юргена.

Кстати, о Генрихе. Если он, действительно, не только слышит голоса и умеет читать чужие мысли, но и внушать их… То мне — к нему! Такая способность роты солдат стоит, если не больше.

Перед отбоем я прошел в бильярдный зал, сел за стол, собрался с силами и закончил-таки письмо дорогой Ангелии. Большей частью писал про красоты Испании и про историю Севильи. Вложил в конверт пару туристических открыток и свое фото в форме юного фалангиста. Написал, что очень скучаю. Хотя… Если честно, скучать времени не было.

Ночью перед сном я решил обдумать разговор с Генрихом. Как бы мне если не внушить, то хотя бы узнать через него, когда и где будет эта самая пресс-конференция. Но Бахр опять устроил мне веселенькое сновиденье и опять с участием не совсем одетой фрау Штрикер.

Ну вот какой толк от такого духа?

Поговорить с Генрихом с утра не получилось. Потому что в столовую прямо на завтрак буквально ворвался доктор Баумайстер весь какой-то возбужденный и взъерошенный. Ворвался и прокричал, чтобы бездельники (то есть — мы) быстрее собирались, если хотим увидеть… настоящую корриду! Ну правильно, где ещё смотреть корриду, как не в Андалусии? Только почему с утра? По идее коррида, как театр — вечером. И сегодня — не воскресенье.

Но нас особо не спрашивали, мы наскоро доели свой омлет и пошли грузиться в автобус.

Там нас ждал господин в дорогом костюме и в мягкой фетровой шляпе, лицом очень похожим на крысу. Где-то я его точно видел! Ну да, это преподаватель, который был в школе, а потом куда-то быстро исчез. Как же его фамилия? Точно помню, что барон. Точно! Барон фон Эгерд. Или просто доктор Эгерд. Оно еще был куратором Юргена.

Юрген его увидел, обрадовался, попросил разрешения сесть рядом, стал интересоваться здоровьем, спрашивал про каких-то общих знакомых. Доктор мягким бархатистым голосом отвечал, шутил. Так они и проболтали всю дорогу.

Автобус провез нас по набережной реки со странным названием Гвадалквивир (выговорить удалось только с третьего раза), потом по бульвару имени Христофора Колумба, мимо той самой Золотой башни и белой стены, про которую говорил летчик. В полукилометре от башни, тоже почти не берегу реки я увидел это… Как бы его лучше описать. Вот Колизей в Риме. Очень на него похоже, такие же арочные проемы в три этажа, но из красного камня и без руин. В общем — стадион. Громадный! Но не для футбола или беганья по кругу, а конкретно арена для боя быков. Королевская Маэстранса!

Доктор всю дорогу находился в каком-то истерическом напряжении, смотрел на часы, поторапливал водителя и на стадион нас гнал чуть ли не пинками.

Мы прошли длинными коридорами, поднимались по лестницам и очутились в… королевской ложе. Я осмотрелся. Это был большой балкон, под которым во всей красе была огромная арена.

Как-то по-другому я себе корриду представлял. Во-первых, стадион был совершенно пуст! На трибунах — не души. Во-вторых, на арене был не тореадор с этой красной штукой, которой перед мордой быка машут, а какие-то люди пешком и на лошадях.

— Это — королевская ложа! — кричал Баумайстер. — Построена специально для королей и прочих властвующих правительственных персон. Видите, стол? За ним едят только из серебряной и фарфоровой посуды, а из хрусталя едят белужью икру. Слышали что-нибудь про белужью икру?

Я слышал, но не пробовал. А вот Юрген, кажется, пробовал, но промолчал.

— Это — тренировка, понимаете? — горячился доктор. — Мало кому разрешается посмотреть тренировку корриды. Это — величайший секрет, тайна! Эти с пиками на лошадях — пикадоры, а которые в быков палки острые втыкают — бандерльерос. Они злят быка. Если тебе воткнут острую палку в горб, ты очень рассердишься. Обратите внимание на попоны на лошадях. Они войлочные с пришитыми снизу мешочками с шерстью. Кто знает — зачем? Тупицы! Для разъяренного быка лошадь с всадником — такой же враг. И бык старается лошадь рогами поддеть именно под бок. Мешки с шерстью спасают. Правда, не всегда. Не бойтесь, лошади натренированы. Те, кто не усвоил тренировок, давно сданы на колбасу. Смотрите, бык уже разозлился, сейчас выйдет матадор. Кто знает, кто такой матадор?

— Тореадор? — сказал неуверенно Лотар.

— Тупица! Но в целом — верно. Тореадоры тут все. Кто на арене. Это те, кто участвуют в бое с быком. А вот матадор — это главный! Это — убийца! Это он наносит последний смертельный удар. Он играет с быком. Смотрите, Хозе — совсем молодой парень. Из местных. Смотрите, как он держится, как работает мулетой? А как двигается. Ай, молодец!

Действительно, всадники и пешие «дразнители» быстро удалились с арены через дощатые ворота.

— Высшее мастерство, когда рог быка проносится в сантиметре от тела матадора. Вот что вы будете делать, когда на вас несется туша весом в полтонны⁈

Ну не знаю. Матадор на арене, конечно, впечатлял, но особого удовольствия от зрелища я не испытывал. Тем более, итог предрешен. Это как смотришь футбол и точно знаешь, кто победит. Разве что насладиться красотой игры. Ну, не знаю…

— Не ощущаете, да? — посмотрел на нас доктор. — Далековато. Ладно, давайте спустимся ниже. За мной.

Мы опять прошли долгими коридорами и лестницами. Вышли на улицу. Прошли в деревянные ворота и… оказались на арене. Прямо около места действия. Метрах в пятидесяти от нас матадор дразнил свои плащом быка. Между нами не было никаких преград, только песок арены. Я почувствовал, что во рту у меня пересохло. Одна надежда была на матадора, на его искусство. Бык смотрел только на него. Бык его атаковал. Он ловко от его атак уходил.

— Ну вы давайте здесь, осматривайтесь, — сказал доктор и… вышел в открывшиеся перед ним ворота.

И матадор вдруг бросил на песок свою красную мулету и быстро проскользнул в узкую калитку, открывшуюся в дощатой стене. Калитка немедленно захлопнулась.

А мы остались на арене. И на нас шел бык.