Настроение у меня было не очень. Одно дело — пообещать доставить летчика на аэродром и устроить ему побег, совсем другое — сделать это. С учетом, что у меня всего неделя, нет средств и помощников. Даже Лотар… Да, он не ненавидит нацистов. Но он немец. Предложить немцу помочь сбежать русскому летчику? Нет, пока я не рискну. Единственное, что у меня было под рукой — мой дар. И, возможно, дар летчика. Не до конца мне понятный, но если доктор Вебер говорит, что летчик чуть было не вышел с ними из штаба… Что-то крутое, какой-то сильный гипноз, я пока управлять другими не умею.

Мы ехали на двуколке с опущенным верхом, доктор меж тем «оседлал своего конька», видимо, Севильей он был по-настоящему увлечен.

— Севилью основали финикийцы в седьмом веке до нашей эры. Обожаю этот народ! Они фактически изобрели письменность. Карфаген — это тоже они. Но потом Андалузию, как и Карфаген завоевали римляне. А в 711 году провинцию захватили мавры и удерживали ее до тринадцатого века, пока ее не отвоевал кастильский король Фердинанд Третий!

— Мавры? В смысле — Отелло?

— Да, точно. Их хватало и в Венеции!

Доктор шпарил без подсказки, как заправский гид, без запинки выдавал информацию и даты.

— А эта она! Площадь Испании! — сказал он с гордостью, словно сам эту площадь и построил.

Ну да, площадь своим необычным видом впечатляла. Огромное полукруглое здание довольно странной архитектуры.

— Ее построил в 1929 году архитектор Анибаль Гонсалес, который хотел подчеркнуть многогранность истории и величие колониального наследия бывшей империи.

— А, так это недавно, — сказал я несколько разочарованно. — А я думал — мавры.

— Нет, в мавританский дворец мы еще заедем, — пообещал доктор. — Но ты зря так про это место. Площадь Испании — это начало все начал. От нее ведет прямая дорога к реке Гвадалквивир, в южный порт, по этой реке начал свое знаменитое плавание Христофор Колумб! А с 1519 года с пристани Севильи начал своё кругосветное путешествие Магеллан! Представляешь⁈ Кругосветное путешествие началось по реке!

Громкие имена впечатляли, но проблемы это не решало. Как выполнить задуманное? Радовало только, что патрулей и военных на улицах почти не было видно. Да и те, что встретились, предпочитали не шататься по душным улицам, а сидели в теньке и чего-то попивали из глиняных кружек.

— О! Велосипедная лавка! — увидел я вывеску над дверью.

Доктор заинтересовался. Хотя с управлением конного экипажа он справлялся умело, но при виде велосипедов, выставленных у дверей лавки для заманухи покупателей, глаза у доктора прям загорелись.

Торговался он недолго. Скоро вышел из лавки, толкая «за рога» новенькую «Викторию» в военной сборке.

— Странное дело. В Германии такой велосипед стоит не меньше ста марок! А здесь я купил его за шестьдесят. Да еще судя по глазам пройдохи-продавца, он считает, что надул меня, — сообщил доктор. — Как увидел рейхсмарки, так у него руки затряслись. Так что, Пауль, к твоим способностям я прибавлю и удачливость в торговле. По крайней мере — по части велосипедов.

Доктор привязал «Викторию» к «заднему бамперу» нашего экипажа, посмотрел на часы, и мы поехали домой, обедать.

А дома жизнь била ключом. Доктор Баумайстер, несмотря на жару наряженный в тяжелый френч с кобурой на поясе, устроил военные саперные учения. Ребята рыли окопы в саду усадьбы. Точнее — щели на случай авианалета с бомбежкой.

— Ройте глубже, бездельники! — сердился доктор. — Как вы не поймете, что от этого зависят ваши жалкие жизни!

— Но доктор, разве не разумнее прятаться от бомбежки в подвале? — возразил Юрген, выбрасывая наружу очередную лопату пыльного щебня.

— Пустая голова! В подвале тебя и замурует, когда рухнет крыша, — доходчиво объяснил доктор. — В этой усадьбе есть только один пригодный подвал — винный погреб. Но он занят, там буду прятаться я! И не выйду оттуда, пока не опустошу все бочки! А вы ройте, если хотите выжить, в этом чертовом мире, где в бой ходят мертвецы. Ладно, бросайте рыть, марш умываться, и на обед!

Последнюю фразу он сказал, увидев нас с доктором. Хлебнул из фляжки и удалился.

Единственной компенсацией за «рабский труд» ребята посчитали обильную «добычу» — гранаты, яблоки, виноград, груши, а также поспевающие апельсины и мандарины, собранные Клаусом в саду. Он приволок целую рубашку фруктов и цитрусовых. Как только он все успевает? Ребята принялись лакомиться. Забавней всего было смотреть на Михаэля. Он и не скрывал, что видел апельсины впервые. А что ел в первый раз — тем более. Поэтому начал жрать сорванное с ветки тут же, с кожурой, как яблоко. Судя по кислой гримасе, вкусом диковинного плода остался несколько разочарован, но я даже остановить его не успел, как он сожрал весь апельсин и потянулся за добавкой. Клаус, зараза, тут же подсунул ему лимон.

Все это было весело, но моих проблем не решало. После обеда я уединился в саду, прилег под апельсиновое дерево и принялся размышлять. Нужно было как-то решать поставленную задачу. Как там Штирлиц это делал? Рисовал на листках нацистских бонз и каждого анализировал. Но у Штирлица были полковничьи погоны, длинный, жирный «Мерседес», пропуск куда только можно и радистка Кэт с рацией. И неограниченные, как мне показалось, финансовые средства. Но даже он ничего не смог сделать и поначалу сдал «пианистку» с рязанскими корнями в руки мясника Мюллера. У меня же не было ничего кроме горячего желания спасти русского летчика и таким образом наладить связь со своими. Возможности явно не равны. Но делать надо, раз взялся.

Я попробовал тоже «разложить листочки на столе». Мысленно, конечно. Итак, русский летчик Валерий Лапшин в тюрьме. Когда мы выходили из штаба, я это здание внимательно рассмотрел. Два этажа, окна в решетках, каменная ограда, по углам — вышки охранников. На одной — пулемет. Штурмовать это с одной винтовкой «Маузер» и двумя обоймами — рисково. Посмотрим, что у меня еще ударного. Михаэль. Если затеять с тюремными охранниками ссору, дождаться, пока они начнут нас мутузить, вот тогда Михаэль и вдарит. А вдруг как не вдарит? Тем более, я и языка не знаю, чтобы ссору затеять. Немецкому подростку в синей рубашке охранники будут, скорее всего, просто улыбаться. Да и неизвестно, проломит ли ударная волна Михаэля каменную стену? И даже если проломит, как летчика достать из подвала и от батареи отцепить.

Я решительно вычеркнул тюрьму из списка пригодных для атаки объектов. Если что-то здесь и охраняют тщательно, так это — тюрьму.

Теперь самое трудное — признаться самому себе, что в одиночку я отбить летчика не смогу. Нужна помощь извне. Подполье. Наверняка у республиканцев есть в Севилье свои люди. Но путь к нему мне может указать только сам Лапшин. Кстати, это в его же интересах. Только скажет ли? Он, наверное, сейчас сидит в подвале и офигивает от наглости врагов. Подсунули ему в качестве провокатора какого-то пацана. Не могли взрослого найти. И скорее всего, посчитал меня провокатором. Обычно «наседок» прям в камеру подсаживают избитых-измученных, а тут пацан, да еще немец. Как такому верить? Я бы лично не поверил.

Как-то все это было не надежно….

Я решительно перемешал все мысленно выстроенное на столе и собрал мысли в кучку. Что я имею здесь, в Испании? Из оружия у меня только винтовка «Маузер», но даже она в оружейке под замком. Михаэль Кремерс с его даром. Ну, с ним тоже пока погодим. Оружие мощное, но малоуправляемое. Штурмовать с этим тюрьму — невозможно. Но я и не думал о тюрьме. Аэродром! Место, где много самолетов, на которых умеет летать летчик Лапшин. Все должно произойти именно там!

А путь на аэродром для меня пока — это капитан Эрик Швальбе с его ласточкой и славным экипажем. А пропуск на аэродром? Он же военный, я же видел будку и шлагбаум на въезде. Но я — подросток. Подростка пустят? Теперь найти повод для того, чтобы навестить отважного пилота. Да и нечего его искать, вот он в кармане. Я залез в карман, вытащил зажигалку. Разглядел странные письмена. Странные письмена — это к доктору Баумайстеру.

Господин Баумайстер находился в своей комнате и в своей постели, но был в виде совершенно затрапезном. Если только за трапезу можно садиться в армейских кальсонах. В них доктор, кстати, и находился в тот момент, когда я заглянул в его комнату. В углу комнаты надрывался патефон, изрыгая какой-то варьетешный мотивчик. Видимо из-за него доктор и не услышал моего стука в дверь.

Теперь я обратил внимание, что грудь доктора украшала странного вида татуировка. Это был готовый к прыжку леопард. Но выполнен рисунок был очень искусно, не то что синие наколки у урок. Этот был цветной, ну прям как живой. На шее у доктора было то самое ожерелье, которое он в зоопарке накинул на шею Клауса.

— Доктор, можно к вам? — проорал я.

Баумайстер покрутил пальцем у уха, показывая, что ничего из моего не слышит, и указал на патефон. Скрестил руки в районе запястий.

Я быстро подошел, поднял иглу. Разудалый мотивчик из медной блестящей трубы сразу стих.

— Тебе чего, Зильбер? — спросил доктор, садясь на койке. — Я же просил меня не беспокоить. Я же говорил, что буду занят.

Я посмотрел на столик у его кровати. Понятно, занятие более чем серьезное. Там стояла тыквенная миска, наполненная какой-то очень пахучей жидкостью янтарного цвета.

— Простите, доктор, — зачастил я, протягивая зажигалку. — Но этот вопрос можете решить только вы.

Баумайстер взял ее, покрутил в руках, надел очки, рассмотрел.

— Откуда это у тебя?

— Мне дал ее… один человек. Она очень важна для него. Там знаки… Он очень просил… Только вы можете…

Доктор знаком велел мне заткнуться, достал к очкам еще и лупу из саквояжа и принялся значки на роге изучать.

— Что могу тебе сказать, — мой мальчик, — сказал он задумчиво. — Матер, который делал из этого зажигалку — варвар и преступник. В принципе, рог носорога ничего не лечит, и сил не придает, но вот заговоренный… Тут должно быть еще три очень важных знака, которые могли бы разбудить силы, заключенные в этом артефакте. Видимо, мастер просто спилил их.

— Ну а все-таки, — заканючил я. — Приблизительно что там нацарапано?

— Победитель носорога преклоняется перед тем, кто привез его народу жизнь. И привезший жизнь всегда может рассчитывать на ответную благодарность племени как живых, так и мертвых. Этот твой летчик что-то привозил кому-то?

— Да, десять бочек воды в деревню на самолете. Во время засухи.

— Хм… Если в засуху — это довольно весомый дар. Ты знаешь, африканцы очень неохотно покидают свои земли, даже во время засухи. У них же хозяйство, скот. Теперь вижу, что не подделка. Хотелось бы с этим летчиком познакомиться.

— Так он нас сюда, в Севилью и привез. Он капитан «Ласточки». Жених фрау Фиглер из пансионата.

— Интересно, интересно, — доктор снова приблизил лупу к письменам. — Что же такого вождь ему пообещал, неужели…

Доктор не договорил, вернул мне зажигалку, погладил костяные бусы на своей шее. А я не мог отвести глаз от леопарда на его груди.

— Доктор, а это тоже из Африки? — спросил я.

— Эх, Пауль, — усмехнулся Баумайстер. — Этот континент полон тайн, а населяющие его народы… Когда доктор Хоффман пригласил меня в свою школу, я привез с собой двух братьев близнецов из Камеруна. Эти ребятки, еще будучи детьми, могли такое… Но, когда школу окончательно передали в Аненербе, эти чинуши отослали их обратно. Низшая раса, негроиды. Сказали, что им нечего делать в Европе даже в виде слуг.

Мне вдруг показалось, что леопард на груди доктора… облизнулся.

— Вот что, Пауль, мы с тобой еще поговорим об этом, — заторопился доктор, накидывая на плечи прямо поверх бус рубашку, — а пока оставь меня.

Он отдал мне зажигалку и снял бусы с шей. Уходя я обратил внимание, что кинокамера стоит в углу на своей треноге, но короба для пленки пусты. Видимо, уже увезли на проявку.

У дверей особняка доктор Вебер возился со своей «Викторией». Судя по сияющему виду, он был от велосипеда просто в восторге. Доктор увидел меня, обрадовался.

— Смотри Пауль, что за чудо я купил… Мы с тобой купили. Тут двойные тормоза и усиленная вилка! Да на таком велосипеде и в дальний поход не страшно отправиться.

— А дадите прокатиться? — спросил я.

— Конечно… Тебе куда? — удивленно спросил доктор.

— Хочу доехать до аэродрома.

— Зачем тебе на аэродром?

— У меня дело к пилоту Эрику. Ну, это летчик, который нас привез. Он мне дал одну штуку, чтобы я показал доктору Баумайстеру. Там древние письмена.

— Ну, разве что письмена. Хорошо, прокатись… Только в городе патрули, тебя могут остановить. Погоди-ка.

Доктор передал мне руль велосипеда, а сам направился в дом. Вернулся довольно быстро с каким-то листком. Это был пропуск с печатью. Немецкой печатью с орлом и свастикой. В пропуск уже было вписано мое имя.

— Вот, возьми. Господин Лингард оставил нам для срочной связи. Он вообще-то настаивал, что только с его подписью, но поскольку его срочно вызвали в Берлин, так что пока, думаю, сгодится с моей подписью…

Я с благодарностью посмотрел на доктора и на пачку пустых бланков в его руках. И подумал, что иногда удача сама тебя находит.

Я крутил педали, ветерок свистел у меня в ушах. Действительно, очень хороший велосипед. Именно на «Викториях» будут ездить по нашей земле немецкие вестовые и легкая разведка летом 41-го. Вермахт сделает велосипедной фабрике огромный заказ. Педали уже сделаны широкие, под армейский сапог, есть специальное крепление под автомат или винтовку. Решетчатая корзиночка впереди для противогаза. А пока подросток к синей рубашке и такой же пилотке с кисточкой катил по улицам древней Севильи и дождавшиеся сиесты испанцы провожали его свистом и одобрительными выкриками.

До полевого аэродрома было километров десять, велосипед катил хорошо, по дороге ездили редкие встречные грузовики с кузовами, набитыми корзинами с гранатами. Ну да, в октябре на юге Испании был сбор гранатов. И никакого намека на войну. Даже раскатов артиллерии не было слышно. Юрген намекнул, что после того воздушного боя и атаки мертвецов в эфире что-то изменилось. Теперь республиканцы уже гораздо реже заявляли о своей победе. А вылеты авиации прекратились вовсе.

Охрана на аэродроме была поставлена из рук вон плохо. Шлагбаум был опущен, но охраны не было заметно вовсе. Мне даже пришлось подзинькать в звонок, только тогда из кустов появился полусонный солдат в пилотке с кисточкой. Видно, его хорошенько разморило от жары, он осоловело посмотрел на мой пропуск, рассмотрел печать и махнул рукой «Проезжай». Ну и дисциплинка. А меж тем на аэродроме кроме транспортных самолетов стояли и вполне себе боевые истребители «Ме-109» с крестами на крыльях, со свастиками на хвостах. Не успели еще перекрасить? Около двухэтажной будки с вышкой я заметил несколько вырытых в земле щелей и прикрытую маскировочной сеткой зенитку. Видимо, будка была диспетчерской.

Не было бы у меня пропуска, я бы и не думал в будку заглядывать, но коли выпал такой случай… Дверь будки была открыта, я без помех поднялся на второй этаж, где обнаружил сильно потного диспетчера, сидевшего за столом с радиостанцией и микрофоном. Он удивленно на меня посмотрел и что-то сказал. Несколько раз прозвучало «мучачо». Это по-испански — мальчик. Ну мучачо, так мучачо. Видимо, диспетчер интересуется, какого хрена мне тут надо.

— Эрик Швальбе, — сказал я и, раскинув руки, изобразил самолет. — У-у! Дойче капитан.

Диспетчер сначала меня не понял, но потом сообразил, видимо, самолет я изобразил очень похоже.

— О! Голондрина! — почему-то обрадовался диспетчер. — Алеман авиадор Эрик! Си!

И он замахал рукой, видимо, указывая направление, где я мог найти искомое.

Так, буду надеяться, что это то, что мне нужно. Запомним, голондрина — ласточка. А авиадор, видимо, авиатор, пилот, а алеман — это я знаю. По-испански алеман — немец, немецкий. Какой легкий язык.