На «Санта Марии» романтическое свидание было в самом разгаре. Лейтенанты с «Ласточки» и две юных дамы из местных, не зная языка друг друга старались наладить общение на носу каравеллы. Эх я, на носу… Так только сухопутные крысы говорят. Если по-морскому, то на юте. Лейтенант Вальтер пытался по разговорнику составить красивый комплимент, получалось, скорее, смешно. У него отнимал разговорник оберлейтенант Ганс, тоже пытался сказать красиво, получалось еще смешнее. Как он вообще умудрился без знания языка девушку склеить и свидание ей назначить?

Я вспомнил уроки доктора Вебера и постарался по возможности офицерам помочь. В общем получалось, что Ганс сравнивает девушек с прекрасными розами, украсившими этот прекрасный город, а Вальтер говорит примерно то же самое, но называет девушек сочнейшими персиками, равных которым нет во всей Испании.

Девушки смущались и в ответ сравнивали пилотов с молодыми горными орлами. Им очень нравилась их форма и выправка.

В общем, мой перевод был принят обеими сторонами благосклонно.

— А где капитан? — спросил я.

Ганс молча указал на высокую корму. Там, за накрытым столиком у штурвала наливался молодым белым вином капитан Эрик Ласточка.

— А, Пауль! Успел устроить свои делишки? Как здорово, что ты пришел! — как-то не весело сказал он. — А я вот заскучал. И даже не пошел бить морды в кабак. Расхотелось, скучно.

— Так чего вы не идете к своим лейтенантам?

— А, не хочу все портить своей постной рожей. Может это и правильно, что молодежь должна веселиться и смеяться, а вот мы старики остаемся сзади, на корме…

Этому «старику» было не больше сорока лет. Что ж, бывает…

— Но на корме штурвал, — указал я на деревянное колесо с ручками. — И от него зависит, куда пойдет судно.

— Ты прав, Пауль. Здесь управление — с кормы. Это — не самолет. Ты вообще, мудр не по годам. Давай, мудрец, помолчим и посмотрим на эту красоту вместе.

Опустившаяся на Севилью ночь была тепла и прекрасна. Молодые на юте быстро нашли общий язык и без словарей. Откуда-то появился гитарист в белой рубахе, он играл что-местное, а девушки очень мило и трогательно пели. Кажется, о любви.

Мы сидели с капитаном Эриком на корме, слушали красивые песни и смотрели на лунную дорожку, проложенную по речной ряби. Мне было хорошо и спокойно. Я словно забыл о войне.

— А знаешь, Пауль, я вчера впервые задумался о смысле жизни, — сказал Эрик. — Вез твоего оберста с этим римским монахом из Рима, и уже на подлете из-за облаков вылетели два истребителя. Это были самолеты испанской береговой охраны. Они могли легко принять нас за бомбардировщик. Бомбардировщики они сбивают. А у нас даже пулеметчика сзади нет. А если бы они стали стрелять? И тогда я задумался…

— Погодите, это вы везли в Севилью господина Лингарда с командой? — переспросил я.

— Ну а кто же еще⁈ Совсем загоняли! Берлин-Милан-Севилья и обратно. Летаю уже как по расписанию. Единственная радость — Эмма обязательно встречает меня на аэродроме. Эй, ты чего, парень?

Я и сам не заметил, как у меня стекли слезы по щекам. Черт! И правда, с чего это я? От осознания, что я спас этого летчика, когда просил товарища Хосе не трогать Лингарда? Летчика и его лейтенантов, которые уже обнимали испанских девушек за их тонкие талии. Ну нет, это, скорее всего, совпадение…

Неожиданно томный вечер, плавно перетекший в ночь, спас… доктор Маус. Он явился на пристань совершенно пьяный, без шляпы и с пустыми карманами. Едва не свалился с пирса прямо на велосипеде. Затормозил только в последнее мгновенье. Гордо сообщил, что проигрался до пфеннига и попросил взять потерпевшего материальное крушение на борт. Мы взяли, но не без сомнений. А он, оказывается, прекрасно знал испанский и первым делом взялся переводить комплименты молодых людей друг другу. Видимо, добавлял что-то и от себя, от чего щечки у девушек стали алыми, как у самых свежих песиков. Из него вообще вышел отличный тамада. А еще он прекрасно играл на гитаре. Пел тоже довольно прилично. Даже по-испански. Встряхнул компанию и устроил танцы прямо на борту. Девушки, приподняв полы своих пышных платьев, исполнили народный испанский танец, отчаянно притоптывая каблучками по палубе. А потом Маус сам показал танец тореадора. «Тореадор смелее в бой» — напел он гитаристу музыкальную тему, взял его плащ и стал размахивать им, как мулетой. А Ганс, сделав из указательных пальцев рожки, пытался его этими рожками «тореадора» поразить. Маус красиво и пластично «от ударов быка» уклонялся. Девушки звонко смеялись и хлопали в ладоши. Растормошив молодежь и передав мулету одной из девушек, Маус поднялся к нам на высокую корму и уселся за стол.

Он пил и закусывал, он был знатоком вин и хорошего табака, угостил Эрика настоящей «Короной». Пилот уже не грустил, а смеялся во весь голос, потому что Маус знал уйму смешных историй и еврейских анекдотов. По тостам он тоже был хороший специалист, знал даже грузинские и пил с локтя! Пилот Эрик впечатлился и сказал, что готов взять его в свою команду. Да хоть бы стрелком на кормовой пулемет. Маус тут же согласился на пулеметчика, потому что «вся эта чертовщина ему здорово надоела»…

Домой нас доставили под утро на дежурном грузовике с аэродрома вместе с велосипедами. Машину вызвал капитан Эрик, сказал, что сам Маус точно не доедет. Доктора Мауса нашей охране пришлось тащить в его комнату на себе.

Когда я вошел в спальню, Юрген висел в воздухе, а на моей не разобранной кровати лежал, заложив руки за голову… дух сновидений Бахр. Вот теперь я понял, как он это делает. Вокруг него голубоватыми пузырями роились образы: отрывки воспоминаний, чьи-то не знакомые мне лица, (кстати, знакомые тоже были, к примеру фрау Штрикер в испанском платье и без платья вовсе), сокровенные желания и кошмары, как же без них? Дух рассматривал пузыри, иногда поднимал руку и смешивал все это, как в калейдоскопе. И отсылал спящим подросткам. Юрген летал за руку с мамой — красивой статной дамой. Михаэль засовывал в печь противень с кренделями, Феликс получал какой-то новый значок за отличие, Лотар, наряженный индейцем, гнал по прерии на мустанге, Аксельбаум тянул ногу на параде…

В принципе, это были хорошие сны. Особо добрым был сон у Генриха, ему приснилась его собака — вислоухий щенок. Он его очень любил, они играли на лужайке, а пес все норовил лизнуть его в лицо.

Кошмары и ужасы тоже были, Бахр сдвигал их в сторону и как-то их ужимал в темные клубки. Один кошмар я узнал. Кошмар Генриха — его пьяного отца с палкой в руке.

Видимо, эмоциями от этих снов Бахр и питался. Они, эмоции, похожие на радужные мыльные пузыри, возвращались от ребят, и Бахр их впитывал в себя.

Я шикнул на него, от чего дух немедленно растворился в темноте. Я скинул ботинки, расслабил галстук и рухнул на постель, не раздеваясь. Сил раздеваться уже не было. И чего толку раздеваться? Скоро — подъем.

Видимо, для меня Бахр ничего не приготовил.

И мне ничего не приснилось.

Утром меня не разбудили, на зарядку и на завтрак не позвали. Аксельбаум тихонько потряс меня за плечо, когда в окно уже вовсю светило солнце.

— Курсант Зильбер, тебя хочет видеть господин оберст. Только приведи себя в порядок.

Я по возможности привел. Умыл морду и причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Вид все равно — помятый. А, не важно, с учетом того, что мне сегодня предстоит…

Пора, понял я и подмигнул своему отражению.

Мы ехали по уже известному маршруту, только теперь в салоне сидел Лотар, и он в отличие от Генриха не дрожал, а наоборот, на все смотрел с интересом. С нами ехал отец Бруно, на коленях у него была шкатулка из какого-то благородного дерева. Видимо, именно в ней содержалось какое-то особое послание. За нами ехал грузовик с тем самым отделением крепких ребят в касках, с нашивками СС на рукавах. При них были автоматы, карабины и пулемет МГ с большой коробкой патронов. Лингард резонно опасался партизан.

Сам Лингард находился в прекраснейшем настроении, он даже снял свои очки, оборачивался, подмигивал мне, интересовался, как я провел вчерашний вечер и как умудрился так напоить старину Мауса?

— Вы еще полюбите этого весельчака, — пообещал Лингард. — Он был у нас в школе самым любимым преподавателем. Злюка Эгерд хотел увезти его с собой, но я не дал!

— А куда делся барон фон Эгерд? — спросил я.

— Успел по нему соскучиться? Не переживай, увидишься еще. Здесь он, неподалеку. Поселился в старом замке, забился там, как крыса и думает, что… Впрочем, не важно. Теперь уже не важно. У нас есть на него такое, что что…

Лингард снова повернулся к нам и подмигнул уже святому отцу. Это подмигивание белесым глазом выглядело, однако, жутковато.

Однако сидевший за рулем Швабе был совершенно иного мнения, и на своего начальника смотрел с явным обожанием. Видимо, очень ждал его возвращения, ибо от строгого барона ему прилично прилетало.

Приехали. В замке внешне ничего не изменилось. Но это только внешне. Я же почувствовал, что тьма в высокой башне стала гуще, сильнее. Неупокоенный дух становился сильнее.

Солдаты быстро выпрыгнули из кузова и разбежались по стенам, заняв оборонительные позиции. На нас что, готовится нападение? Но Лингард не дал мне особо любоваться окружающими видами, а предложил заняться делом.

Дело было привычное — создать светлый коридор во тьме, что окружала башню, а потом как-то засветить спиральную лестницу, ведущую наверх, в комнату с духом. Но это на словах — просто. Тем более, теперь тьма была плотнее и сильнее. А видит ли ее Лотар? Вот Генрих видел. И боялся ее. А Лотар?

Лотар видел и чувствовал. Он даже подошел к башне и коснулся тьмы пальцами. Тьма жадно потянулась к свежему телу и Лотар отдернул руку.

— Ну что же, Зильбер, начинай, — предложил мне Лингард.

Я попробовал поднатужиться и… Вместо тоннеля получилась какая-то узкая нора, в которую мог протиснуться разве что кролик. Лотар хмыкнул. Я беспомощно посмотрел на Лингарда. Я должен признаться, что у меня сегодня не получится? Ну нет, показывать слабость нельзя. Показать слабость — провалить все дело. Тем более, неожиданно пришла помощь, откуда не ждал.

— Успокойся, сын мой, — взял меня за руку монах. — Обратись ко всему светлому, что было в твоей жизни, и освети нам путь.

Нам? Монах собирается тоже в башню?

И вдруг, действительно, стало легче. В жизни каждого человека немало трудных дней и серых будней. Гораздо больше, чем праздников. Но были ведь и светлые деньки. И я постарался вспомнить… Вспомнил тот милый пикничок на природе, куда мы, студенты, выбрались после трудного экзамена по психологии. Я получил пятерку, я был молод и влюблен. Мы ели жареные на костре сосиски, запивали дешевым светлым пивом, мы играли в футбол, поддаваясь девчонкам, нам было весело, светло и радостно…

Сразу во тьме появился коридор, Лотар осторожно потрогал свет рукой и шагнул в сияние. Монах перекрестился, принял из рук Лингарда шкатулку и двинулся за ним. И сделал коридор чуть выше, чтобы священнослужитель не цеплялся за потолок выбритой макушкой, и замкнул колонну.

Наверху тоже ничего не изменилось, Пфайфер в короне сидел на своем троне, Душитель стоял около стены, я заметил, что его тюремная роба сильно истрепалась, в некоторых местах зияли большие дыры с обугленными краями. Вот он первым почему-то забеспокоился и часто моргать. А Пфайфер посмотрел на Лотара, кажется, не заметил в нем ничего интересного, и тут же уставился на монаха, на шкатулку в его руках.

— Ты принес? — прорычал дух и добавил длинную фразу. Кажется, это была латынь.

Монах кивнул, подошел ближе и открыл крышку шкатулки. Достал оттуда что-то и протянул на раскрытой ладони Пфайферу. Я разглядел. Это был желудь. Обычный желудь. Неужели с того самого сакрального Дерева? Но зачем он духу?

Дальше все произошло как-то быстро. Дух рассмотрел желудь и протянул к нему руку. Но монах вдруг сжал ладонь в кулак и достал из шкатулки еще что-то. Небольшую такую стеклянную колбочку. И бросил желудь прямо в нее.

Дух зарычал и бросился за ним… Словами это передать трудно, но прямо с трона дух переместился в колбу. Почти мгновенно. На троне осталась его шикарная мантия и корона зазвенела, упав на пол, когда монах уже затыкал горлышко колбы пробкой.

Я почувствовал, как тьма отступает. Ошметки тьмы прятались пот потолочным стропилами, стекали в щели. Круглая комната почти вся осветилась, хотя в стенах было всего два узких окна — бойницы. Вся тьма теперь была в колбе. Очень темная тьма, в которой то и дело сверкали молнии. Кажется, там вовсю бушевала буря.

В этот момент Душитель с каким-то звериным рычанием бросился на монаха. Но Лотар был к этому готов, он схватил стоявшую у стены табуретку и без всяких сомнений обрушил ее на бритый череп Душителя. Тот свалился на пол и затих.

— Амен, — подытожил монах. — Пойдемте из этого сатанинского пристанища, дети мои.

Мы сидели на втором этаже, в парадном зале замка за широким столом, который буквально ломился от разнообразных деликатесов.

Я, признаться, мало чего понимал. Вот так быстро и просто какой-то монах, в котором я не почувствовал и намека на какой-то дар, справился со злобным духом, которого все боялись? Что-то здесь было не так.

А Лингард просто упивался победой.

— Вот и все, — широко улыбался Лингард, разглядывая колбочку. — Вот и весь дух! Как мы с ним, а? Раз, и за стекло. Такой огроооомный в такую маалююююсенькую колбочку.

В принципе вот именно этому я не удивился. Если дух еврея проживал в лезвии моего ножа, то почему призванному духу из Чертовой рощи не уместиться в стеклянной колбе? Жил же джинн из сказки про Алладина в старой масляной лампе. Ну да, сказка, но в ней же намек. Всем нам урок.

А в колбе было черным-черно. Чернота эта была больше похожа на маленькие грозовые тучки, которые постоянно сталкивались, и от этого в колбе то и дело вспыхивали крохотные молнии.

— Сын мой, — тихо сказал монах и раскрыл перед Лингардом кипарисовую шкатулку.

Лингард с явным сожалением колбочку туда положил и прикрыл крышку.

— А разрешите спросить, что дальше? — спросил Лотар. — Как будет со взводом? Вы понимаете, о чем я?

— Все прекрасно будет! — ответил Лингард. — Видели ребят, что приехали со мной? Красавцы, да? Это — управляющие. Каждый из них может управлять тремя боевыми единицами одновременно. Завтра они выезжают под Мадрид, и бессмертный взвод пойдет в новую атаку с новыми управляющими. Это будет великая битва! Это будет великая победа! Что же вы не едите, дорогие гости? Швабе, ты же любишь буженину⁈ Вот же она! Самые сочные кусочки! А испанский хамон! О! Испанцы знают толки в этом деле. Жри! Теперь ты обеспечен лучшим хамоном до конца своих дней! Я специально заказал сюда, в старый замок, лучший обед, который можно только представить. Настоящий пир! Жаль, что без дам. И знаешь, что, Швабе… Пожалуй, на радостях я подарю тебе этот замок. Ты будешь настоящим испанским грандом. Дон Швабе — это звучит гордо. Ты устроишь в башне музей, посвященный нашей победе. И я не откажусь, если моя статуя в полный рост тоже будет среди экспонатов.

Лингард откровенно веселился.

— А вы, святой отец. Я знаю, что католическая церковь осуждает грех чревоугодия, но согрешите хоть сегодня. Ради такого события. Вот — лучшие устрицы, которые можно найти в Андалусии. Скушайте, полейте лимонным соком и скушайте. Клянусь, я лично буду просить Папу отпустить вам этот грех!

Монах кротко улыбнулся, но к устрицам не притронулся. Отщипнул лишь от грозди виноградину.

— А вы, ребята? — обратился Лингард к нам. — В вашем возрасте я сметал с тарелок все с завидной скоростью. Я, признаться, постоянно был в состоянии легкого недокорма, как бродячий кот. И не берите примера с этого святоши, хотя он — великий человек. Это он устроил встречу фюрера с папой! Вождя великой нации с вождем католиков. Мало кто в это верил, но видите, получилось! Вера в фюрера вовсе не мешает верить в Христа. Главное — вера! И старинные свитки из хранилищ Ватикана, ха-ха-ха. Фон Эгерд хотел уговаривать этого духа, умасливать его постоянными жертвами. Он даже подумывал, а не принести ли ему в жертву вас, наивные мальчишки. Мертвый, но оживленный воин с даром! Ему было просто интересно, что получится, а так — ничего личного. И расскажу только вам, хоть это — великая тайна. Фюрер выслушал доклад Эгерда. Он бесконечно мудр, наш фюрер. Выслушал и велел продолжать. Но сам обратился к папе и к его секретам из архивов. И вот в одной стариной книге какого-то чернокнижника, сожженного инквизицией, просто и понятно написано… Духов много и каждый из них мечтает обрести покой или новую плоть. Дай ему плоть, и он будет служить тебе верно. А те, кто возомнили себя великими, могут посидеть и в колбочках, ха-ха-ха. Теперь мы освободим наши тюрьмы и получим бессмертную армию! Правда, самолетов они сбивать не могут, ну и черт с ними. У фюрера хватит истребителей, чтобы… И я, Алекс Отто Лингард заявляю вам с полной гарантией…

Лингард не договорил. Потому что именно в это момент раздался первый взрыв. Взорвалось где-то во дворе.