Очень злой я гнал к городу. Групповая фотография с эсэсовцами из пансиона, которой неистовая Хельга поделилась с нашим рыжим дылдой, не давала мне покоя. Господ эсэсманов пригласили в пансион к благородным девицам. Зачем? На развод что ли?

Что и говорить, внешне эти господа в черной форме, красивые и подтянутые очень выигрывали по сравнению с нами, в галстучках и в коротких штанишках. Интересно, девицы письма в эсэсовские казармы тоже пишут?

Когда впереди показались верхушки портовых кранов, я остановился. Черт с ней, с фотографией! Есть вещи и поважнее! Я снял мешок с багажника, нащупал на дне большой толстый конверт, вытащил его. «Барону фон Эгерду вручить лично в руки». Ага, разбежался. Вручить — вручим, но сначала посмотрим. Но как вскрыть? Конверт был не только заклеен, но и перетянут бечевкой с сургучной печатью. И если вскрытие мешка с почтой в полной мере на совести пилота Эрика, и тому есть свидетели, то сургучная печать на конверте с подписью «Лично в руки» решительно моему желанию ознакомиться с секретиками барона препятствовала.

Я снова посмотрел в сторону порта. Там, напротив пирса для пассажирских судов стоит скромная антикварная лавка с золоченым ацтекским божком на витрине, в ней — товарищ Мигель! А что, если попробовать⁈ Явиться вот так, без предупреждения? А, где наша не пропадала!

Товарищ Мигель увидел меня в окно, вышел на улицу встречать. В глазах его я увидел настороженность. Я вытащил из мешка серый конверт, он разглядел печати и сразу увлек меня внутрь лавки, что-то выговаривая по-испански. Кажется, упрекал в нарушении правил конспирации. Звякнул запором и повернул табличку на двери. Типа, у него — перерыв.

Я положил конверт на стойку и знаками показал, что вскрываю его ножом, а потом фотографирую. Мигель все понял без слов, еще раз рассмотрел конверт, широко улыбнулся. Вдруг отвернулся, налег руками на стеллаж с разной глиняной дребеденью. За стеллажом обнаружился проход в тайную комнату. Там был стол с лампой и лежак типа кушетки. И маленькая печка. Мигель подтолкнул меня к кушетке, быстро растопил печку, поставил на нее закопченный чайник. Куда-то вышел, вернулся с фотоаппаратом. Судя по кожаному чехлу — очень дорогим, германским. Поставил быстро вскипевший чайник на стол. Взялся за конверт.

Мне показалось, что делает он это не в первый раз. Слишком уж ловко и быстро у него все получилось. Он подержал конверт над паром, положил на стол, взял ножик, чего-то там поддел. Раз, и сургучная печать у него в руках, вполне целая висит на шпагатных веревочках. Так же с помощью пара Мигель вскрыл конверт.

В конверте были бумаги с текстом. Я жадно схватил их и принялся читать. Сначала мало чего понял, потом сообразил, что это результаты вскрытия того самого трупа, которого мы дружно расстреляли на полянке у апельсиновой рощи в саду усадьбы. Много цифр, латинских названий, графики. А еще руны. Но последней странички были руны в различных комбинациях. Кажется, кто-то слал барону список команд для оживших мертвецов на понятном им древнем языке.

Наверное, это очень важно, раз этого так ждал Эгерд. Всего листов было шесть, я дал знак Мигелю их снимать. И сам держал лампу на весу для лучшего освещения.

Мигель закончил снимать, потянулся за листами, но я попросил не торопиться. Показал, что мне нужна бумага и карандаш. Быстро это получил и переписал на листочек руны с пояснениями, для чего именно они. Команды в общем-то были самые простые: «Вперед, назад, стоять, к атаке». Но назначения некоторых я так и не понял. А, ладно, после разберемся. Я спрятал листок в карман, после этого кивнул Мигелю. Тот аккуратно сложил листы печатного текста и с помощью того же чайника привел конверт в первоначальный вид. Вручил его мне. Я даже поскреб ногтем печать, она плотно сидела на пересечении шпагата, словно никогда и не покидала своего места.

Отлично! Я собрался на выход. Мигель подал мне знак подождать и вручил что-то в картонной коробке. «Презент — Сувенир». Я не стал смотреть и уточнять, кому именно сувенир. Потом разберемся. На улице вспомнил про послание в руле. Зачем ждать, когда записку можно отдать прямо сейчас? Я стянул ручку, извлек записку, вручил Мигелю. Тот закатил глаза и покрутил пальцем у виска. В его длинной фразе опять прозвучал упрек и слово «конспирация». Но записку взял. Обремененный почтой и сувениром, но с сознанием выполненного долга я поехал прямиком в школу.

Доктор Вебер меня ждал, даже сделал выговор за задержку. Я склонил повинну голову и протянул ему сувенир. В коробке была рыба-шар. Не знаю, как она по-научному называется, но такая круглая и колючая. Надутая и высушенная, на веревочке.

Доктор, как ребенок, подарку порадовался. Как-то пристроил его над столом. На сорванную с горловины мешка печать даже и не посмотрел. Схватил пакет, адресованный Эгерду, сказал, чтобы я раздал письма ребятам.

Конечно, после раздачи писем я во все глаза наблюдал за Аксельбаумом. И четко определил, когда он перешел ко второй части послания от неистовой Хельги. Оказывается, рыжие не только бледнеют, но и умеют краснеть. Честное слово, рожа старосты вдруг стала пунцовой. Он дочитал до конца, воровато оглянулся по сторонам и принялся перечитывать письмо еще раз. И громко засопел. На лице его появилась похабнейшая улыбка. Ему это понравилось. Все ясно, нашли друг друга два сексуальных одиночества. Извращенцы!

Юрген опять получил сразу три письма, написанных разными дамами. Знать, положили на него глаз подружки Ангелины. Ну еще бы, такой красавец! Породу за километр видно. А я, наконец, прочитал письмо от Ангелики. Все та же милая дребедень про учебу и кулинарию, про визит эсэсовцев в школу — ни слова. Либо не придала этому значения, либо скрывает. Во рту снова пересохло. Черт бы меня побрал, я, кажется, ревную! В мои-то годы⁈

Вечером в школу приехал барон фон Эгерд. В крайне скверном настроении. Убийц Карла так и не нашли, и даже после повальных проверок автотранспорта на дорогах следов доктора Безе не обнаружилось. Однако, распечатав врученный доктором Вебером пакет и прочитав содержавшийся в нем документ, барон повеселел и куда-то срочно уехал.

Доктор Вебер разрешил нам после ужина посетить любимую поляку и покататься на великах. Оба звонка на моем были в обычно положении, значит, послание еще не пришло.

Вечером мы снова собрались с Лотаром в умывалке.

— Чего зря воду льете? Ну что, рогатики, опять обсуждаете ваши секретики? — Юрген стоял на пороге умывальной комнаты и с усмешкой смотрел на нас.

— Почему рогатики? — спросил Лотар.

— Ну, судя по ому, что мне написали сразу две дамы… Причем, каждая подробно рассказала про свою подругу, как она уединялась с рядовым СС в тенистом саду.

— Возможно, а почему секретики? — спросил уже я.

Юрген подошел к крану и… открыл его на полную. Чтобы и журчало по полной. Повернулся к нам, сказал:

— Я знаю, что вы задумали.

— И что такого мы задумали? — усмехнулся Лотар.

— Вы хотите убрать фон Эргерда. Я тоже этого хочу.

— С чего ты взял, что мы имеем что-то против барона? — после довольно долгой паузы спросил я. — Зачем на это? И зачем это тебе?

— По нескольким причинам. Во-первых, я не хочу больше летать. Эгерд и этот чертов Маус требуют от меня свободной левитации, а летать я больше не хочу. И я хочу, чтобы в школу вернулся Лингард.

— Лингард? — искренне удивился я. — Он-то тебе зачем?

— Я хочу, чтобы вернулся Лингард, чтобы… убить его, — четко сказал Юрген.

Мы совершенно офигевшие смотрели на Фризе. Этого мы точно не ожидали.

— Даже не спрашиваете, зачем? Отвечу сам. Я хочу отомстить за смерть моего отца. Барона Георга фон Фризе. Его пристрелили, как собаку. Заманила в ловушку и пристрелили. Безоружного. Шайка взбесившихся лавочников втерлась в доверие к фюреру и убила истинных патриотов, штурмовиков.

— Ты про Рэма? — с нехорошей усмешкой спросил Лотар.

— Я знаю, Лотар, ты не любишь штурмовиков. Они убили твоего отца. И ты хочешь отомстить. Это — справедливо. Я тебя понимаю. Но и ты должен понять меня. Да, Рэм был гомосексуалистом, но это — его личное дело. Рэм был самодуром, это тоже верно. Но он был истинным патриотом. Я знал его, он приезжал в наш замок. Это был целеустремленный человек, воин, ветеран. Он был солдатом, он любил Германию. И он не заслуживал такой смерти. А мой отец — тем более. Именно такие, как мой отец сломали хребет этим чертовым коммунистам и демократам. Это они вели Германию к свету и величию. Истинные аристократы, которые и создали эту страну. Объединили массы, дали им цель и веру. Дали им если не бога, то полубога. За каких-то пару лет они превратили отравленного газом ефрейтора в кумира для масс. Кто еще мог подобное сделать? Мой отец отдал все силы, весь свой дар…

Юрген замолчал, глядя на текущую из крана воду. Подставил ладони, плеснул себе в лицо. Продолжил:

— А куда могут привести страну лавочники типа отца Феликса? Напялившие черные мундиры учителя гимназий и мелкие чиновники…

— Погоди… Раз так, и здесь, и в Берлине у тебя было много времени, чтобы… убить его, — сказал Лотар.

— Э нет, — мотнул головой Юрген. — Как говорили древние, месть должна быть подана холодной. Вы знаете, что германские короли никогда не казнили преступников или своих врагов в день вынесения приговора. Нет! Приговоренный должен был провести последнюю ночь в страхе перед завтрашним утром. Не спать, мучиться в ужасе перед неминуемым. Перед эшафотом и плахой. Я не хочу просто смерти Лингарда. Я хочу, чтобы он сдох, понимая, почему он сдыхает. Я хочу смотреть в этот момент в его глаза и видеть в них ужас. Я хочу, чтобы он обоссался от страха, а лучше — обосрался. Я даже готов ради этого терпеть его вонь. Если вы поможете мне это сделать, то я помогу вам. Скажите только, что вы задумали. Что именно задумал ты, Пауль? Признаться, мне не совсем понятна твоя игра. Это все из-за того эксперимента в круглой комнате? После нее я перестал тебя понимать. Ты вернулся из нее другим человеком. Другим Зильбером. И тем не менее, я спрашиваю, что ты конкретно хочешь, чего добиваешься?

Мы с Лотаром переглянулись. Что и говорить, для Лотара его слова несколько обидны. То есть, я — главный, а он, как приложение. Впрочем, стоит ли сейчас обижаться на такие мелочи?

— Мы хотим, чтобы проект «Дар Богов» был закрыт. Чтобы у Эгерда ничего не получилось! — сказал я.

— Почему? — спросил Юрген. — Разве плохо, что у Германии будет бессмертная, непобедимая армия?

— Это противоестественно. Темную силу нельзя обуздать, с духами нельзя договориться, Это приведет Германию к краху, — возразил за меня Лотар.

— Я так не думаю, — сказал Юрген, — но это не противоречит моему начальному предложению. У меня нет претензий к фон Эгерду, он из славного и древнего рода, он — солдат. Но его появление нарушило мои планы по поводу Лингарда. Я хочу, чтобы вместо фон Эгерда сюда вернулся Лингард. Вы меня понимаете? Пусть барон исчезнет, пусть вернется в Германию, или еще куда. Это мне не так важно. Мне важно отомстить Лингарду.

Что ж, по крайней мере — откровенно. Не друг, но союзник. И он в чем-то прав. Исчезнет фон Эгерд, приедет другой. Надо похоронить сам проект, а не его руководителя.

— По рукам, — кивнул я и первым протянул руку.

— Отлично! — Юрген ответил мне крепким рукопожатием, вернул кран в исходное положение и вышел из умывалки.

— Ярый нацист, — сказал Лота. — Такой не остановится, пока не доведет задуманное до конца. Такие не останавливаются. Элита! Аристократ! Мы для него, как пыль придорожная.

— Но использовать его способности можно? — предложил я.

— Нужно, — кивнул Лотар. — А тебя в его рассказе ничего не удивило?

— Да, пожалуй, что удивило все.

— Я не об этом. Когда он говорил про своего отца, он упомянул дар.

Лотар задумался.

— Черт побери! Я как-то об этом не задумывался. Как он вообще появился?

— Ты про кого?

— Про фюрера. Вот его не было, и вот он — почти бог. Можно стать богом за каких-то три года? Я же помню. Докеры по вечерам смеялись над ним, над его косой челкой, над его чаплинскими усиками. А теперь… Нет, на митинги нацистов они не ходят и Гитлера не славят. А вот их жены… Н-да… Жены ходят и Гитлера хвалят. Мужья зарплату нормальную стали домой приносить, хлеб, мясо, сливочное масло в магазинах появилось.

— А ты Михаэля вспомни. Если ты долго голодал, и тебя вдруг накормили, задумаешься, а не божественное ли это вмешательство? — предположил я.

— Да ты — философ! — восхитился Лотар и закрыл воду.

Тема Юргена продолжилась следующим утром. Доктор Вебер вызвал меня в кабинет и вдруг спросил, как я отношусь к Юргену.

— Да как… Нормально отношусь. Только не всегда понимаю. Доктор, а все-таки, что случилось с Юргеном? И почему он был фон Фризе, а теперь просто Фризе?

Доктор Вебер вздохнул.

— Ах, ты про это… Там такая история… Грустная история про чудо, про летающего мальчика. Доктор Хоффман был дружен с семейством фон Фризе. Можно сказать, он дар, талант Юргена и развил. Я знаю, что Юрген иногда… как это сказать, летает во сне. Наверное, сам видел?

Я кивнул.

— Так вот, летать он начал с детской кроватки. Родители, конечно, испугались, обратились к церкви, даже возили младенца в Рим, к папе. Фон Фризе были убежденными католиками. Но папа не увидел в младенце ничего темного. Наоборот — светлый младенец с голубыми глазами и очаровательной улыбкой. Младенец, который умеет летать. Он мог бы стать символом веры, убедительным доказательством существования чуда. Даже пробовали проверить, может ли он ходить по воде. Понимаешь? Родители это отвергли, увезли ребенка опять в замок, и вот там… Доктор Хоффман до сих пор не может себе простить, что не уследил… Он научил Юргена управлять своими чувствами, левитировать не спонтанно, а по желанию. Мальчик быстро учился, но потом… Он слишком поверил в свои силы. Он мог уже подняться до крыши замка, ходил по ее гребню. Родители запрещали ему, объясняли, насколько это опасно, а потом случилось это… Юрген решил покатать свою младшую сестру. Он был уверен, что она тоже умеет летать, только надо ее научить. В общем, он ее не удержал. Он летал, держа ее за руки, и однажды не удержал. Если бы над водой, над стогом сена, да хотя бы над лесом, где ветви смягчили бы падение… Она упала на ограду замка. Кованую, с острыми зубцами. Одно хорошо — сразу, без мучений. Мать за день постарела лет на десять. Ну а потом эта история с отцом Юргена. Тот расстрел в усадьбе. Он мог не ехать на это собрание штурмовиков, его бы поняли. Но он поехал и… После этого мать Юргена тронулась умом. Это и понятно, потерять в течение года дочь и любимого мужа.

— Погодите, а та женщина, что приезжает к нему на большой машине?

— Это его тетка. Сестра матери.

— А велосипедист?

— Младший брат его отца. Он за полтора года профукал все состояние семейства. Он — игрок. И игрок неумелый. Он и жив-то только потому, что многим должен, и должен много. Единственное, что у него осталось — родовая фамилия фон Фризе.

— Это поэтому Юрген везде зачеркивает «фон».

— Да, скорее всего, поэтому, — кивнул доктор Вебер.

Надо признаться, история меня потрясла. Да уж, Юргену не позавидуешь. Убить своими руками родную сестру. Пусть даже и не нарочно. Постоянно мучиться от осознания своей вины. Да еще оказаться почти нищим. Врагу не пожелаешь.

— А вот отец Юргена… У него, действительно, был дар? — спросил я.

Доктор Вебер не торопился отвечать. Он достал свои часы, глянул на циферблат. Спрятал их в карман. Открыл блокнот, чего-то чиркнул там карандашом. Потом ответил, словно нехотя.

— У него был очень сильный дар. Барон фон Фризе умел внушать. Да и без этого, это был такой человек… Когда он входил в комнату, все вставали. Он был членом общества «Туле». Это он и пара ему подобных превращали первые митинги нацистов в волшебную феерию. Уж можешь мне поверить. Я пару раз побывал. После такого митинга чувствуешь себя счастливым, понимаешь? А в то время было так мало поводов для счастья. Доктор Хоффман помогал ему, учил правильно использовать все его возможности. И искал людей, подобных ему. Потом выяснилось, что если дар развивать с детства, то можно добиться гораздо большего. Фактически это они вдвоем и придумали школу. Первый набор занимался в замке фон Фризе. Выпуск в тридцатом. Лингард был старостой группы, подавал большие надежды. А потом случилась эта трагедия с сестрой Юргена. А в тридцать четвертом… ну ты знаешь… Надеюсь, все это останется между нами?

Я кивнул:

— Кстати, а что будет с Лингардом теперь?

Доктор усмехнулся:

— Можно сказать, что его судьба сейчас висит на волоске. Тридцать погибших солдат СС — не шутка. Зиверс, когда почувствовал жареное, быстро ушел в сторону, он в таких делах — мастак. Вся ответственность за операцию легла на Лингарда. В принципе, потери попробовали списать на Испанию, и вроде все утряслось, хотя родственники до сих пор требуют тела для захоронения. И тут эта история со сбежавшим летчиком и разбомбленный аэродром. Теперь все зависит от решения рейхсминистра. А решение — от хода операции «Дар Богов». Вот такие дела. А теперь расскажи, как к Юргену относятся остальные ребята?