Однако ж оставался вопрос, где ожившие трупаки? Задание от товарищей получено. Примерно понимаю, зачем им это, и задание нужно выполнять. А барон на мои намеки по части месторасположения дохлого взвода как-то не отреагировал.

Я прошел в бильярдный зал послушать новости, там уже сидел Лотар и крутил ручки настройки.

— Ничего там про бессмертный взвод не говорят?

— Пока тихо.

Лотар спросил о причинах моей озабоченности. Я объяснил:

— Мне кажется, пока этими бессмертными не научатся управлять, нас с Генрихом в покое не оставят.

Лотар со мной согласился:

— Конечно, вблизи выглядит все это страшновато, эти трупаки, — сказал Лотар. — Однако в условиях современной войны…

— А при чем здесь это «однако»? — возразил я. — Бессмертный солдат — это, считай, сверхоружие.

— Так, давай посчитаем, — сказал Лотар, уселся за стол, придвинул к себе тетрадку, вооружился карандашом и принялся подсчитывать. Он писал какие-то слова, выписывал цифры в столбик, складывал, множил и вычитал, чего-то бормотал, иногда посматривая в сторону доспехов, выстроенных у стены.

— Ты умеешь считать? — искренне удивился я. На занятиях по алгебре Лотар отнюдь не впечатлял. Мне вообще казалось, что точные науки — не его тема.

— Когда нужно — в полной мере, — сообщил он, не отрываясь от вычислений. — И когда понятно — зачем именно. А то, из пункта А в пункт Б вышел поезд, а навстречу другой. Даже если путь одноколейный, там стрелки есть. И машинисты имеются, которые все-таки вперед посматривают. И не может быть у поезда постоянной скорости, там то подъем, то спуск, повороты опять же, станции, разъезды. Я знаю, у меня дядька — машинист. Но тут — совсем другое дело, тут — война. Задача — на сколько часов боя хватит одного мёртвого, но бессмертного воина в условиях средневековья в определенный временной промежуток… С учетом, что воин действует в пределах организованной группы в составе 30 боевых единиц. А из оружия — мечи, топоры, копья, для дальнего боя — стрелы или арбалетные болты, из средств защиты — щиты, шлемы, кольчуги…

— А почему не латы? — посмотрел я на доспехи, стоявшие у стены.

— Десятый-одиннадцатый век, никаких лат, только кольчуги, — авторитет заявил Лотар, — и то не у всех. Слишком дорого. И с арбалетами я погорячился, это позже придумали. Как ты думаешь, отряд в тридцать единиц — постоянная величина, или так случайно получилось? А когда у трупа суставы перестанут сгибаться? Это, видимо, в зависимости от времени года и температуры окружающей среды. Да… И что получается? Если до одиннадцатого века, то получается.

— Что поучается? — не понял я.

— Процент полезности высокий, — пояснил Лотар. — Давай подойдем к вопросу практично. Тридцать верных воинов добровольно отдают хозяину или владыке свои жизни. Они умирают, но продолжают ему служить, сразу отправляясь в бой. Из минусов — они дохлые. Башкой не думают, хотят только кого-нибудь убить. И еще разлагаются и протухают, потому что внутренней циркуляции крови и лимфы не наблюдается. Из плюсов — до смерти ему верны и практически неуязвимы для оружия той поры. Стрелы-копья — пофиг, черепные ранения — тоже, разве что топором отсечет конечность. А без конечности…

Лотар снова углубился в расчеты.

— Ну, на пулеметы эти дохлые ребята смело могут идти, однако ж, современная артиллерия… Если оторвет конечность… Ползти в атаку по-пластунски, думаю, малопродуктивно. Ну и такая вещь, как танки. Против танка никакая нежить не выстоит.

Я вспомнил приказ Лингарда, про протухших мертвяков. Это когда Лингард приказал навешать на них взрывчатки и послать в окопы республиканцев.

— Так труп с взрывчаткой любой танк разнесет. Любую орудийную позицию — вдребезги, — парировал я.

— Это да. Вполне может. Вдребезги! Мне другое не понятно, — сказал Лотар. — Допустим, я понимаю, что двигаются и перемещаются мертвецы посредством поступления темной энергии. То есть, есть источник — Пфайфер, он каким-то образом передает им энергию, они функционируют. Год назад и не поверил бы, но сам видел эту чертову рощу. Ладно, допустим. Но кто отдает им команды, как осуществляется управление взводом?

— Добровольная жертва, — напомнил я. — Ты же помнишь, на аэродроме он их в самолет вел. И вообще, он, кажется, еще живой. Вот он и командует. Видимо, в него вселился генерал того самого колдуна. А так посредством команд-заклинаний. Ты ж сам видел, как они Эгерда слушались.

— Может быть, может быть, — покачал головой Лотар. — Только в условиях современной войны, когда на поле боя не сотни, а многие тысячи… Много ли сделает один взвод? Ну, какую-нибудь диверсию сотворить сможет.

— Но если мертвых будет целая армия…

Лотар прикрыл глаза.

— Даже представить страшно. Армия мертвецов. Все дохлые, вылезают из окопов и прут на пулеметы. Только… где на всех энергии взять? Это какой же источник нужен? Огромный такой аккумулятор темной энергии. Не удивительно, что они место силы здесь ищут.

— Кстати, насчет ищут… А как думаешь, где их держат? Этот взвод.

— С этим проще. Хочешь найти мертвецов, ищи холодильник. Тут хоть осень, а жара, как у нас летом. Но прохладные местечки тоже имеются. Здесь, в Севилье, две скотобойни, холодные склады в порту для рыбы и фабрика мороженого. Там еще фруктовый лед делают, я пробовал — вкусно. Учитывая, что их перевозят на фургоне с мороженым, я думаю, там и надо искать. Бэ, гадость какая. Все! Больше никакого фруктового льда.

На занятиях я составил краткое донесение для товарища Хосе: «Ищи в холоде. Бойня, холодный склад в порту, фабрика мороженого. Перевозка в фургоне с мороженым». На перемене я выскочил во двор, забежал на склад, сдернул ручку с руля, быстро сунул записку в трубку. Вернул ручку на место, сдвинул звонок чуть назад. Сообщение отправлено.

— Пауль? — услышал я за своей спиной.

Я вздрогнул. Спалился⁈ Что делать⁈ Выдернуть записку из руля и немедленно съесть?

— Как хорошо, что ты здесь, — сказал тот же голос. — А то я сам уже собрался ехать.

Я очень осторожно повернулся.

Доктор Вебер собственной персоной.

— Куда ехать? — спросил я, чувствуя совершенную сухость во рту.

— На аэродром. Прилетел пилот Эрик, ну ты с ним знаком, да? Привез срочную почту из Берлина. Там одно важное письмо для барона фон Эгерда. Он опять теряет время в этой полиции по поводу убийства. Он звонил — предупредил, что прибудет очень важный пакет, которого он очень ждет. А как назло — в усадьбе ни одной свободной машины. Не окажешь мне услугу? Ты ведь туда уже ездил.

Уговаривать меня не пришлось. Через пять минут я уже выкатывал велосипед через ворота усадьбы. В кармане рубашки у меня был пропуск с печатью.

Конечно, очень интересно было посмотреть, что там, на аэродроме осталось после авианалета. Но немцы есть немцы. Работать любят, работать умеют. От бомбежки не осталось и следа. А вот охрана аэродрома была значительно усилена. Помимо охраны у шлагбаума у будки диспетчерской стояла машина с автоматчиками в касках.

Я, проезжая мимо, сделал им ручкой и в скором времени с удовольствием пожимал руку отважному летчику Эрику Швальбе. Он традиционно принимал гостей за столом на полянке в прямой видимости от своей «Ласточки». Сейчас гостями были два офицера с нашивками «Кондор» на рукаве и тот самый барон Краузе, у которого наш пилот Валерий Лапшин угнал самолет с пеликаном на борту.

Краузе совершенно не выглядел обескураженным, видно, утрата самолета его не сильно огорчала. Наверное, дали новый. Что касается пилотов, то оба были молоды, русы и голубоглазы.

— Вот, господа, тот самый чудо-ребенок, о котором я вам рассказывал, — поспешил похвалиться мной капитан Эрик. — Настоящий медиум! Видит на расстоянии! Это — точно! Не убедился бы сам — вовек не поверил бы. Кстати, Пауль, тебе большой привет и самые ласковые слова от моей голубки Эммы и еще кое-что от кое-кого. Но об этом — позже.

Пилот игриво мне подмигнул и наполнил бокал белым вином, протянул мне. Дал знак остальным наполнить бокалы.

— Предлагаю выпить за будущее нации, за будущее Германии! Именно таким отважным парням принадлежит будущее.

Все выпили, я подивился, что вино в бокале было холодным, почти ледяным. Эрик это заметил и снова мне подмигнул:

— Ваш новый начальник, этот барон Эгерд оказал нам большую услугу. Теперь в моей «Ласточке» установлена самая настоящая холодильная камера от щедрот люфтваффе. Эх, нам бы такую штуку в Африке, вот была бы жизнь! Для жаркого климата — вещь незаменимая. И… очень хорошо, Пауль, что ты приехал на велосипеде. Теперь у нас аккурат четыре «Виктории», и мы сможем смело устроить заезд наперегонки. И покажем господам «Кондорам», как умеют гонять летчики «толстых индеек». Представляешь, Пауль, тот русский летчик удрал на нашем велосипеде! Ну да! Сначала вырубил двух охранников, которые затащили его в окоп во время авианалета. Тут же переоделся в рубаху одного из них, выскочил из щели, прихватил один из наших великов, которые по прямому указанию хранились около диспетчерской, и нарезал на нем прямо сюда. Его искали по всему аэродрому, трижды прочесали рощу, а этот хитрец просто забрался в «Пеликан» барона Краузе, в нем дождался ночи, а утром тю-тю! Улетел, как вольная птица. Видели бы вы лицо нашего уважаемого барона Краузе, когда он пришел с экипажем, а самолета на месте нет. У нас угнали самолет! Вот смеху! Ну ладно, велосипед, лодку, машину… Но самолет!!! Ладно, барон, не хмурьте брови. Я же не виноват, что ему больше приглянулся ваш пеликан, нежели моя ласточка. И все-таки лихой парень этот русский! Я говорил, что эти русские, если придется с ними столкнуться, еще намылят нам шею. Отчаянные парни!

— Я думаю, тут был сговор, — проскрипел барон. — Ему кто-то помогал на аэродроме.

— Конечно кто-то помог, — согласился Эрик. — Половина охраны на аэродроме и почти все техники — из местных. А они через одного — коммунисты. Ко мне утром, как я только приземлился, пришли два техника — обслуживать самолет. Так я пистолет вытащил и говорю: «Тронешь мой самолет — пристрелю»! Нет уж! Испанцы — прекрасный народ, чтобы выращивать апельсины и глазеть на свою корриду. Говорят, они хорошо играют в футбол. Но к технике их подпускать опасно. Вы видели их велосипеды? Кстати, про велосипеды. Ну что, господа кондоры, пари на сто марок вам подойдет?

Один из блондинов посмотрел на велосипеды, прислоненные к деревцу, кивнул.

— Так что мы тянем? — встал капитан Эрик.

— Господин капитан, — напомнил я о себе. — Доктор Вебер говорил мне про срочную почту. За ней я, собственно, и приехал.

— Ах да, почта…

Эрик кивнул своему лейтенанту, тот достал ручку из-под заднего колеса, влез в самолет, вернулся с брезентовым мешком. Вручил капитану, тот небрежно бросил мне его на руки.

— Забирай, не жалко, — сказал капитан Эрик. — Там, кстати, сюрприз для тебя и для твоих друзей. Эмма в красках описала историю ваших отношений, я чуть не всплакнул. Старая, добрая Германия, юноши танцуют с девушками вальс под рояль. Девушки красивы, скромны и целомудренны, юноши робки и галантны. Можно только позавидовать! Я, признаться, будучи курсантом летной школы думал только как бы набить брюхо помимо скудной пайки и как заглянуть соседской девахе под юбку. Эх, у меня была соседка, скажу я вам. Ну что, господа, к барьеру…

Летчики встали и направились к велосипедам. Мы остались за столом втроем: я, барон Краузе и мешок с почтой у меня на коленях. Горловина мешка была перетянута шпагатом и скреплена сургучной печатью с орлом.

— Чертов Швальбе, — пробормотал барон Краузе, наполняя свой бокал. — Солнце Испании окончательно напекло ему голову. Вот так взять и бросить мешок с секретной фельдъегерской почтой. Без акта передачи, без проверки печати. В Германии с него бы шкуру спустили. Хотя, что ждать еще в этой стране? Здесь никто не приходит на встречу вовремя. Я теперь понимаю, почему испанцы назначают встречи не под часами, как немцы, а в кафе. Пока ждешь, можно упиться. А хмельной ты уже не так сердит на опоздавшего. Тем более — на опоздавшую.

— А вам не жалко вашего самолета? — спросил я осторожно.

— Чего его жалеть? — пожал плечами барон. — Правда, эти уроды из гестапо всю душу вывернули наизнанку. Мне и экипажу: «Как противник смог пробраться на ваш самолет»? А черт его знает, как? Открыл дверь и проник. Замки у всех дверей одинаковые, ручки тоже. А утром взял и улетел. А я так даже рад. После того ночного рейса весь самолет пропах какой-то аптекарской гадостью. Ничем вывести не могли. Черт с ним! Нам дали новый. Теперь у меня «Грач».

Он указал рукой на «Юнкерс», который стоял рядом с «Ласточкой». На борту его, действительно, был изображен важно вышагивающий по пашне черный грач.

— Почему именно грач? — спросил я.

— А, долгая история, — сказал барон, внимательно глядя мне за спину. Там капитан Эрик успешно зарабатывал сотню марок, обходя ближайшего преследователя перед финишем на полтора корпуса.

Один его лейтенант привязал к березке конец финишной ленточки, второй держал в руке. Эрик с победным криком принял ленточку на грудь, пересек финишную черту, подъехал к поляне и лихо крутанулся вокруг стола. Спешился, прислонив велосипед к дереву. Залпом выпил бокал белого вина, принял банкноту у проигравшего офицера «Кондора». Снова подмигнул мне:

— Вот так мы их! Старая гвардия!

Он заметил, что я по-прежнему держу мешок с почтой на коленях.

— Так ты что? Так и не распечатал письмецо от твоей зазнобы? Ну, брат, у тебя и воля!

— Тут печать, — промямлил я.

— Какая к чертям печать⁈ — расхохотался летчик. — Это же тебе почта, ты — получатель. А там есть такое… Дай-ка покажу.

Эрик забрал у меня мешок, без всяких сомнений сорвал печать, развязал горловину. Краузе аж глаза закрыл ладошкой от такого ужаса. А пилот заглянул внутрь, начал вытаскивать конверты, просматривать адресатов, попутно рассказывая:

— Представляете, приезжаю это я в пансионат к моей голубке Эмме забрать письма ее пансионерок вот к этим разбойникам, одного из которых вы видите. Письма готовы, к каждому письмецу подарочек прилагается, все чинно, благородно. Я все это дело забираю и на аэродроме (только представьте себе!), эта почтовая крыса, что привез пакет для фон Эгерда вдруг спрашивает: «Вы везете еще корреспонденцию. Изволите предъявить». Я ему объясняю, что это романтические письма юных фройляйн таким же юным обалдуям. И ничего иного кроме сюси-пуси там быть не может. Какая тут может быть секретность? А он уперся! «Вся почта, летящая посредством спецборта только через люстрацию. Иначе разрешения на вылет не дам». Ну не драться же мне с ним. Черт с тобой, говорю, только давай быстрее — у меня график. А он, зараза, достает такой чайник, чего-то там покрутил, и из носика пар пошел. Он конвертом на этим паром вжик, конверт и открылся. Вот так они это делают! Нос свой длинный в письмо засунул, прочитал и слово «Испания» густо так зачеркнул. Нельзя, оказывается, про Испанию. Потом опять над чайником подержал, на стол положил, рукой прихлопнул. Рррраз, и готово. Конверт заклеен…

Летчик достал из мешка толстый пакет в серой бумаге.

— Спецпочта, будь ты неладна! — он бросил пакет обратно в мешок, достал очередной конверт, прочитал на нем написанное и бросил на стол передо мной вместе с привязанной к нему посредством ленточки коробочкой:

— Наслаждайся, счастливчик!

Я письма открывать не стал, открыл коробочку. Там лежал милый медальончик, сделанный из позолоченной скорлупки грецкого ореха на простенькой цепочке. Внутри был портрет Ангелики.

А пилот продолжил копаться в мешке, не прерывая рассказа:

— И так письмо за письмом. Письмо за письмом. И быстро так, бац-бац. А вот с одним письмом прилично задержался. Аж засопел. Во! Нашел!

Пилот положил на стол конверт к привязанным к нему голубой ленточкой большим прямоугольным пакетом. Дернул за край ленточки и без всякого сомнения развернул пакет. В пакете была фотография в рамке.

Я посмотрел имя адресата на конверте. Письмо Аксельбауму? От неистовой Хельги? И чего она такого могла понаписать?

Потом я посмотрел на фото. Сначала ничего не понял. Потом разобрался и загрустил. Это была групповая фотография. В центре стояла сама Хельга в… черном эсэсовском мундире. Вокруг нее стояли также эсэсовцы в таких же черных мундирах. Шесть штук. Все молодые, красивые, мужественные. Русые и блондины. И каждого держала под руку миловидная девушка. Лица мне их были знакомы, и место я узнал — зал с роялем в пансионате Эммы Фиглер. Милая Ангела стояла с краю и тоже держалась за локоток рослого блондина в черном мундире с алой повязкой на рукаве.

— Вот, самого письма вскрыть не могу, все-таки дама, — сказал пилот, забирая у меня фотографию и передавая ее по кругу на просмотр, — но могу примерно передать его содержание на словах. Ибо та почтовая крыса не удержался и зачитал вслух. Я сначала возражал, но потом услекся… Если в целом, господа, то эта сама фройлян с косами хвастает, что наконец-то принята в СС. По случаю восемнадцатилетия! Что мероприятие проходило очень торжественно, в присутствии целого лейтенанта СС и отличников из его взвода! Вон он, красавец, в центре. Под ручку с упомянутой Хельгой. Но самое интересное содержалось во второй части послания. Именно, над которой и начал сопеть цензор.

Эрик зачем-то оглянулся и сказал почти шепотом:

— Во второй части письма она описывает свой эротический сон, господа! Видимо, после церемонии они хорошенько это дело отметили шнапсом и… В общем, она очень подробно описывает, как… вступила в связь со всеми этими жеребцами! Да, со всеми шестью! Точнее, с семью, потому что господин лейтенант тоже отметился. Одновременно. С очень чувственным описанием поз и ощущений!

Все разом расхохотались, даже угрюмый Краузе.

— И скажу вам, господа, мне показалось, что это был вовсе не сон! — признался пилот. — Я слышал, что у славных ребят из СС есть такая штука — мандабратство. Что они таким образом братаются посредством одной фройлян, ха-ха-ха… Пауль, ты, когда привезешь почту, попроси у этого Аксельбаума почитать письмецо. Уверяю, узнаешь много нового из взрослой жизни…

— О да, такая девица с такими формами легко ушатает и дюжину эсэсманов, — согласился один из пилотов «Кондора», снова передавая фотографию мне. — Знатные ляжки!

А мне… было отнюдь не весело. Потому что несчастной Ангела на фото отнюдь не выглядела. Так же мило улыбалась. И еще я никак не мог разобраться, кому именно так сильно поплохело. Мне? Или юному Паулю Зильберу?

Похабная в общем-то история.