Признаюсь, я опасался, что доктор Баумайстер с утра забудет о моей просьбе или передумает меня отпускать. Но он просто подписал мне пропуск в город, шлепнул сверху печатью и прочитал краткую лекцию про африканские ритуальные маски. Что выбирать, а что игнорировать сразу. Дал мне на всякий случай двадцать марок.

Я внимательно лекцию выслушал, деньги взял. Пропуск на воротах предъявил, вывел рогатого друга на дорогу и нарезал в город, в сторону южного порта.

Нужную шхуну я нашел быстро, на корме имелась полустертая надпись «Luiza», во всем остальном она от других не отличалась. На палубе никого не наблюдалось, трапа или каких-то сходней не было. Я вспомнил рыбака на складе, как он мне зачем-то работу велосипедного звонка показывал. Ну, я позвонил. Эффекта — ноль. Проходящие мимо рыбаки, катящие тележку со свежей рыбой, посмотрели на меня удивленно.

Я проехался вдоль пирса. А вдруг есть еще какая-то другая Луиза? Нет, три Марии насчитал, из них две Санты, какие-то Кончиты, Сильвы, даже Кармен, других Луиз не было.

Впору было загрустить. С таким трудом вырвался за ворота, а тут вот оно как. Я даже покричал, пытаясь привлечь внимания находящихся на борту «Луизы». Никто не отозвался. Ну хоть плач. Что делать? Пойти пока посмотреть сувенирную лавку? Хоть что-то Баумайстеру сказать. А то ведь больше не отпустит.

Лавка была так себе. Как и сказал доктор Баумайстер — разная дребедень. Много деревянных моделек «Санта-Марий» скверного качества и глиняных Колумбов, ярко раскрашенных. Маски тоже были. Страшные, раскрашенные, с клыками я, следуя советам доктора Баумайстера, сразу отверг. Но в ящике у прилавка я заметил пару неброских деревянных масок с узкими щелями глазниц. Я протянул пять марок, хозяин сразу завернул мне обе, да еще прибавил бонусом какие-то бусы из ракушек.

С бумажным пакетом, перетянутым бечевкой я вышел из лавки, грустно посмотрел в сторону шхун. Там, кажется, ничего не изменилась. «Луиза» так же продолжала покачиваться на легких волнах.

Я вздохнул и собрался уж оседлать велосипед, чтобы ехать домой, когда услышал сзади тихий голос.

— И куда ж ты собрался?

Я резко обернулся. Рыбак в альмоселе — брезентовом плаще с капюшоном, со стопкой пустых корзин для рыбы. Чего это он капюшон понял? Жарко ведь. И тут я понял — зачем. Из-под капюшона блеснули знакомые глаза и белозубая улыбка. Летчик Лапшин! Он!

И только тут я сообразил, что спросил он по-русски.

— Ты брось башкой-то крутить, — добавил Лапшин. — Вон видишь, «Кармен» пары разводит? Давай туда. А велик свой давай оставим вон у той лавки. Не переживай, там тоже сувениры и прочая дребедень, но там за ним приглядят.

Едва я перепрыгнул на борт шхуны, Лапшин бросил корзины на палубу, схватился за канат и «отдал концы». Шхуна, бойко тарахтя мотором, двинулась к противоположному берегу.

— Давай, давай, — поторопил меня летчик, подталкивая к двери кубрика.

Я нащупал ногой лестницу, спустился по узкому коридору в тесное, темное помещение с единственным иллюминатором нал столом.

— Ничего, ничего, — сказал Лапшин, размещаясь на лавке. — В тесноте, да не в обиде. Садись, покатаемся.

— Слушай, а почему тогда в записке была «Луиза»? — спросил я.

— Так мы с тобой не за одной партой сидели. Познакомились при странных, так сказать, обстоятельствах. Мало ли кто за тобой мог прийти. Нужно было присмотреться. Садись, говорю. Нам еще долго плыть. Вернее — идти. Плавает сам знаешь, что.

Признаюсь, русская речь звучала сейчас как музыка. И воспринималась очень легко. Вот теперь я точно понял разницу. Услышанную немецкую речь я сразу переводил на русский. Легко, почти моментально, без всяких затруднений, но переводил. Так же, когда говорил сам. Сначала выстраивал фразу по-русски, потом озвучивал по всем правилам немецкого языка. Подлежащее, сказуемое, второстепенные… Отсюда и паузы между предложениями, вот, даже Лотар заметил, что я порой торможу…

— А куда мы плы… идем?

— Да так, небольшая речная прогулка, по пути прихватим одного человечка. Но сначала дай-ка руку тебе пожму и обниму. Как ни гляди, а спас ты меня. Я ж не особо верил, честно говоря, что получится. А вот гляди ж ты, получилось.

Лапшин меня обнял и пожал оуку. Пожатие у него было крепкое, а пахло от него солью и рыбой. Видимо, из-за куртки.

— И не только сам улетел, а крупную птицу увел, — добавил он не без гордости.

— Да! — обрадовался я, снова опускаясь на лавку. — Как это у вас получилось? Они ж там все, весь аэродром трижды прочесали!

— Все, да не все! Когда наши на очередной заход зашли, все в стороны разбегаться, а я велик бросил и к самолетам. Ручка под задним колесом, верно? Залез в который с альбатросом.

— Но они же в самолеты тоже заглядывали, осматривали.

— Только снаружи. А я в хвост залез, на место пулеметчика. Там дверь отдельная, там и заперся. Они там втихаря контрабанду перевозили. Тесно, но ничего, пересидел. А под утро… Немцы — народ к порядку привыкший. У них даже батареи подключенные на ночь оставляют. Завелся тихонечко и улетел. Наши встретили… Я им про тебя рассказал, не поверили сперва. Но факт. Все ты точнехонько указал, и день, и час, потому и операция удалась. Особенно — 22.

— А это что? Я думал, позывной.

— Да, и позывной, и еще кое-что. Это мы с моим ведущим товарищем Семиным это еще в летной школе придумали. Двумя парами на самых малых высотах. Прям над землей. Рисково, конечно, но сработало. Главное, что они не ждали.

— Касаясь колесами верхушек деревьев, — вспомнил я очень образную фразу.

— Точно!

— О! Кажется, встретились, — сказал он, прислушавшись к происходящему сверху.

Шхуна сбавила ход и остановилась. Кажется, к нам пришвартовалось еще какое-то судно. Наверху раздался какой-то шум, голоса, говорили по-испански. Дверь сверху открылась, в кубрик спустился человек. Тоже в альмоселе с поднятым капюшоном. Капюшон он сразу опустил, но стал так, что лица его я в сумраке почти не разглядел. Тогда как мое лицо в свете иллюминатора было хорошо ему видно.

— Ну, вы поговорите, а я посмотрю, — сказал Лапшин и поднялся наверх. Мы остались одни.

— Ну здравствуй, мил человек, будем знакомы, — протянул мне руку вновь прибывший.

— Пауль, — представился я. А вас как называть?

— Хосе. Товарищ Хосе. Мы все здесь немножко Хосе, так что — не ошибешься. А вот кто ты такой в самом деле будешь, Пауль Зильбер? Откуда так русский хорошо знаешь?

Самое ужасное было, что всю правду я сказать не мог. Нет. Не получится. Не поверит он, что прибыл я из будущего, провалившись в дырку в нацистском замке. Как бы убедительно я это не рассказывал. Поэтому я озвучил версию, которую придумал и не раз репетировал перед сном.

— Мама у меня русская.

— Так ты из беляков?

— Нет, она учительницей была в Харькове. Когда немцы уходили, отец взял ее с собой. У них любовь была. Родился я уже в Берлине, в двадцать первом, языку она научила. Песенки на русском пела, книжки читала, сказки Пушкина.

— И где же матушка теперь?

— Умерла, туберкулез. Отец тоже. От ран.

— Сирота, значит… Сочувствую. Не знал, извини. Теперь главное — что ты хочешь?

— Принести пользу родине. России.

— Я умышленно не сказал: «Советскому Союзу». Русский мальчик, выросший в дали от родины, и не видевший ее никогда, сказал бы именно так — России.

— Добре, — сказал Хосе. — А здесь что делаешь? В смысле, в Испании.

— Нашу школу сюда перебросили.

— А зачем?

— Это долгий рассказ.

— Ну ты уж постарайся, не сочти за труд.

И я постарался. Не очень подробно, но главное рассказал. Про школу, про преподавателей, про цели и задачи. Про страшную Чертову рощу. Про погибшего водителя Пфайфера и про завладевшего его телом злобного духа. Про атаку мертвецов. Про Лингарда и барона фон Эгерда. Про встречу с Гитлером пока опустил. Понадобится — расскажу.

Товарищ Хосе слушал молча, как мне показалось, очень внимательно. Попросил меня повторить про воздушный бой, какие это были молнии, как они летели, как поражали самолеты.

Я закончил, он прокашлялся.

— «Аэлиту» графа Толстого читал ли? — наконец спросил он. — А эту… Гипер… Гипер…

— «Гиперболоид инженера Гарина», — подсказал я. — Читал.

— И как?

— Понравилось.

— На русском?

Я кивнул.

— И где ж ты только в Германии это достал? Ну да ладно, я не об этом. Молнии в небе, похоже, да? Значит, любишь фантастику? Так это называется? Про то, чего не было, но, возможно, будет. У нас поп в селе был. Я ж из простых крестьян родом. Четыре класса цэпэша. Все вот так же про царствие небесное рассказывал. Особо после поминок. Отпоет покойника, все чин по чину, на поминках напьется и начинает рассказывать, как здорово душе усопшего будет по райскому саду гулять. Расчувствуется аж до слез. А мы, мальчишки, интересуемся, мол, откуда ты, батюшка, знаешь? Сам что ли сад этот райский видел? А он смеется — сам не видел, а в книгах писано! Книгам верить надо! Я книжкам другим верил. Маркса читал? Вот где глыбища, все ясно по полочкам разложил. Если просто — сытый голодного не разумеет. И чем дальше, тем больше. Богатый будет богаче, бедный — беднее. Верно?

Я кивнул.

— Раз так, значит классовая борьба неминуема. Кстати, насчет классов… А ну-ка перекрестись.

Я перекрестился.

— Отче наш знаешь? Ну, я так и думал. Так вот, паря. Я не зря про попа нашего вспомнил. Я бы тоже все это бредом сумасшедшего посчитал, если бы своими глазами не видел. Испанские товарищи прихватили одного такого в черном мундире. Сеть рыбацкую накинули и так в окоп притащили. Вонюююючий! Дохлый совсем, а живой. Глазами хлопает, руки почти не гнутся, а он все в глотку вцепиться пытается. Вот что, думаешь, мне из Москвы ответят, если я попрошу попа православного сюда выслать? Чтобы нечесть сдохшую обратно в гроб загнать.

Я промолчал.

— Вот в том-то и дело…

— А почему обязательно православного? Немцы, они католики. Или протестанты, — возразил я.

Товарищ Хосе задумался.

— Твоя правда. Верно говоришь. Тут попов католических в достатке. Все бритые, в сутанах. Ты вообще — парень смышленый. Как ты «Сос» нам послал, сам догадался⁈ Как нам про сигнал сообщили, Лапшин меня за грудки, мол, давай, спасай парня. Мы-то, признаться, сначала присмотреться к тебе внимательно хотели. Проверить. Но раз такое дело… Тебе, кстати, когда обратно нужно? И как ты за ворота выбрался?

Я спохватился, рассказал про интерес к диковинкам доктора Баумайстера.

— Африканские диковинки? Будут ему диковинки, не сомневайся. Теперь расскажи-ка еще раз про аэродром.

Я рассказал по возможности подробно. И про нашу дружбу с пилотом Эриком — Ласточкой.

— Це гарно, — кивнул товарищ Хосе. — Дружбу с летчиками иметь полезно. Этот аэродром нам знаком. Поэтому так успешно и слетали. Ладно… Ну что, будем считать, на первый раз достаточно. Познакомились, связь установили.

— Погодите, насчет связи. Как мы будем поддерживать связь? — заторопился я. — И какие будут задания?

— Задания? Наблюдать за всем, что происходит в этой вашей школе. Все, что ты тут рассказал — очень интересно. Дюжина матерых разведчиков такого не добудет, можешь мне поверить. Я в разведке не первый год! Как, говоришь, тот замок называется, ну, где эти ванные с дохлыми в ряд стоят? Альмодовар? Хорошо, разберемся. Что касаемо связи… У тебя на велосипеде на руле ручки резиновые. Легко снимаются. Вот когда что важное будет, ручку левую сними и записку туда положи. Лучше бы шифровкой, да учить долго. Да и где тебе шифровать, весь на виду… Но пиши по-немецки. Если кто-то сильно мешает, пиши фамилию и ставь рядом крест.

— Погодите, как в велосипед? А что, у вас в школе есть свои люди?

— А ты думал? Немецкий полковник с охраной приехал в Севилью, общается с главарями мятежников… И мы просто смотреть будем? Конечно, есть свои люди. И не только там. Тут, брат, война серьезная. Это они там в Мадриде думают, что полковники эти — мелочь. Лаются, ругаются, коммунисты с анархистами. А полковники — сила! Темная. С ними армия. Ну да ладно…

— Погодите, я насчет креста. Барон фон Эгерд. Он пообещал привезти из Берлина врача. Двух врачей. Я боюсь… они могут меня разоблачить.

— Эгерд… — даже в сумраке я заметил, как товарищ Хосе сморщился. — Вот ведь заноза. И осторожный! Ни шагу без охраны. А что за врачи?

Я как мог описал.

— Ладно, подумаем, что можно сделать, как тебе помочь. Хорошо, что предупредил. Разберемся. А так… рад знакомству, товарищ Зильбер. Будем служить Родине, будем служить России.

И он пожал мне руку.

У лавки около велосипеда нас ждал лавочник. Раскланялся снова, сунул мне в руки пакет с покупками. Лапшин ему что-то шепнул, тот подумал, метнулся в лавку, вернулся и присовокупил к покупкам странный предмет. Это был кусок толстой доски, пробитый насквозь какой-то костяной штукой.

Че за хрень, удивился я. Пригляделся. Елы-палы, так это ж нос рыбы меч! Собственно, меч и есть. Воткнулся и обломился. Это ж с какой скоростью надо было разогнаться, чтобы костяной фигней пробить такую толстую доску?

— Ну что, друг, — сказал мне Лапшин на прощание. — Про сообщение на стене ты знаешь. Напишешь — передадут быстро. Если сильно припрет, обратись к этому человеку. — Лапшин указал на дверь лавки. — Мигель из наших, поможет чем сможет. Но постарайся не рисковать. Ты нам очень дорог. И мне лично. Я — твой должник. Если спросит кто, что так долго, скажешь, набился к рыбакам покататься, ну, или еще чего подобное. Удачи тебе.

Я кое-как пристроил приобретения и поехал в школу. И только когда уже подъехал к воротам, обнаружил, что на руле у меня теперь два звонка. Когда же они его прицепить успели? И для чего? Чтобы мой велосипед отличался от других?

Попробовал ручку на руле. Действительно, снимается легко.

Доктор Баумайстер разложил мною привезенное на кровати, причмокнул от удовольствия.

— Это все за двадцать марок? Зильбер, когда я уволюсь из этой чертовой школы, я заберу тебя с собой. Этого проходимца Клауса и тебя! Клаус будет пасти ночами мое стадо, а ты обеспечивать меня материально. Ходить по антикварным лавкам и скупать за бесценок подобное. Это — маски сахарских колдунов.

— В самом деле из Сахары? Пустыни?

— Да! Редкая вещь. Их давно извели миссионеры, вымирающий вид. Каждая такая маска стоит в Берлине не меньше пятисот марок! А вот это, — он указал на доску, пробитую костью, — и вовсе вещь уникальная. Признайся, ты ограбил лавку⁈ Ты убил лавочника и утащил у него самое ценное? Это меч рыбы-меч, пробивший борт китобойной шлюпки! Я слышал про такие вещи, но своими глазами не видел. Это вообще не имеет цены.

— А зачем рыба-меч напала на шлюпку?

— Да и не думала нападать. Просто охотилась на крупную рыбу, которая увязалась за шлюпкой китобоев. Разогналась и врезалась. Конечно, от такого удара погибла, бывает. Давай-ка, расскажи подробно, где искать эту лавку, клянусь, завтра я скуплю ее на корню!

Ночью мне было о чем подумать. Итак, теперь у меня есть цель, у меня есть связь. Теперь послания можно придумывать не для того, чтобы во сне отправить в несуществующий центр. А реально писать сообщения, которые будут доставлены нашим. Слово-то какое! Наши! Правда, сама система связи особо надежной мне не показалась. Записка в руле велосипеда. Верно, кому придет в голову снимать ручку с руля и смотреть, что там внутри? Однако… Доступ к велосипедам на складе имеет не так много народа. Всего в усадьбе штук пять работников, не считая кухарки. Кто-то из них работает на наших. Может, тот самый улыбчивый садовник, что разговаривал с Эгердом.

Фон Эгерд мне ночью и приснился. Мы были с ним в одной комнате. Я сидел на стуле, а он ходил вокруг меня. Ходил молча, но не отводил от меня взгляда. Кажется, даже затылком я чувствовал его взгляд. Не сон — кошмар!