Тем временем кукурузники сделали разворот, в последний раз прошлись длинными очередями по выстроенным в рядок самолетам и улетели в ту же сторону, откуда появились. И летели опять так же низко, почти касаясь колесами верхушек деревьев. Им вслед запоздало застрочил счетверенный пулемет. Без особого эффекта.

Доктор Вебер, совершенно бледный, потерявший шляпу, метался меж нами, ощупывал, заглядывал в глаза. И постоянно спрашивал:

— Цел? Ты цел? Где болит?

Нигде ничего не болело. Все были целы и здоровы. Разве что немного испуганы. Я совершенно офигевший осмотрел на место не случившейся пресс-конференции. Ветерок быстро сдувал дым в сторону, картина открывалась неприглядная. Стол был перевернут, лавки тоже валялись в художественном беспорядке. Упавшие люди откашливались и поднимались на ноги, какой-то журналюга стоял на коленях и рыдал над разбитой кинокамерой. Рядом с ним валялся кружевной дамский зонтик — от солнца.

И тут я увидел Лингарда. Тот стоял над противовоздушной щелью около диспетчерской и смотрел вниз. Думаю, его очень удивило, что в окопе вместо пленного русского летчика валяются два вырубленных до бесчувствия фалангиста. Причем один — с голым торсом. И советская гимнастерка, наброшенная ему на голову — слабое тому утешение.

Лингар повернулся, я проследил за его взглядом. Он смотрел на грузовик с мороженым. Взрывом его перевернуло набок. Очень точное попадание — аккурат под колеса. Будка была смята, но из нее выбирались какие-то люди в синих рубашках. С виду — вполне себе целые. Хоть и далековато было, но я разглядел их белесые глаза. Значит, у Лингарда получилось получить новый «бессмертный взвод». Уже на основе местного материала. А как же быть с вопросом превосходства арийской нации?

Лингард повернулся к подбежавшему Швабе. Даже отсюда я расслышал его истошный крик:

— Аэродром оцепить. Прочесать все! Он здесь! Он не должен уйти!

В смысле военных команд немецкий язык очень подходящий. Швабе вытянулся и указал здоровой рукой на фургон с мороженым. Видимо, спросил, что делать с его содержимым?

— Посадить всех в автобус, отвести в город, и загнать в холодильник, тупица! — скомандовал Лингард, указав на наш автобус.

Видно, домой нам придется возвращаться пешком, подумал я.

На аэродроме нам пришлось сидеть довольно долго. Журналистов увезли, а мы сидели в теньке под теми же березками и наблюдали, как на аэродром прибывают очередные грузовики с солдатами для прочесывания местности. Сам аэродром прочесали уже трижды, никого не нашли. Случайно пристрелили одного солдата, который отлучился в апельсиновую рощу по большой нужде. Сидел под деревом, делал свое дело, приказали поднять руки, а он — за штаны. Вот и спутали с беглецом, шмальнули. Списали на боевые потери.

И хотя патрули были разосланы во все стороны, русский летчик как в воду канул…

Очень хорошо, что Лингарду не пришло в голову поговорить сразу после случившегося со мной и Феликсом. Феликс как-то сник и посматривал на меня с подозрением. Что-то такое во время нашего общения с летчиком он заметил. А я… Не знаю, смог бы я скрыть охвативший меня восторг? С мимикой я как-то управлялся, а вот глаза… Все ведь получилось! И так ловко! Да, тут главную роль сыграли советские пилоты и их ювелирная работа. Но ведь и я тоже как-то был причастен…

Автобус за нами пришел только ближе к вечеру. Генрих пришел в себя и лежал на травке, жуя соломинку.

— Слушай, ты это нарочно? — кивнул я в сторону перевернутого стола и разбросанных лавок.

— Да очень не хотелось дым глотать, — ответил Генрих.

Не знаю, что там случилось с мозгами духа Бахра, но ночью мне приснилась родина. Высокий берег Волги, лодчонка с удочками, причаленная к берегу, костерок на песчаной отмели, ушица в котелке. Такая красота!

Утром Лингард в школе не появился, и в штабе его тоже не было. Его срочно вызвали в Берлин. А днем мы узнали… Доктор Вебер ездил в город и привез новость. В общем, с аэродрома, где так и не состоялась пресс-конференция, угнали самолет. Тот самый «альбатрос», на котором в Испанию привезли дохлый взвод. Перед рассветом он как-то завелся, вырулил на разгонку и улетел в неизвестном направлении. Говорят, его видели, пересекающим фронтовую линию. Зенитки республиканцев по нему не стреляли.

Теперь мне оставалось ждать. Свою часть договора я выполнил. Я помог русскому летчику обрести свободу, да еще угнать целый самолет. Не соврал пилот, справился с вражеской техникой. Кто я, он, видимо, понял, дорогу к нашему особняку я ему мысленно показал. Теперь — ждать…

Но шли дни, прошла неделя, а ничего не происходило. В смысле, что не появлялся таинственный связник, не говорил, что продается славянский шкаф, и не назначал мне встречу на пустыре за кладбищем ночью. Да если бы и назначил, вряд ли я смог бы на нее выбраться. В школе все изменилось решительным образом. От былой вольницы за неделю не осталось и следа. Потому что по причине срочного вызова Лингарда в Берлин новым начальником школы стал тот самый барон фон Эгерд. И школа снова стала школой.

Барон фон Эгерд был из Пруссии из семьи потомственных военных. В предках имел рыцарей, но особо этим не хвалился. Его фамилия переводилась как гнев, гневный, но не то что в гневе, в раздражении я его ни разу не видел. Скорее — наоборот. В общении он оказался очень вежлив, благорасположен и даже добр. И если внешне барон был похож на добродушную плешивую крысу, по крайней мере у меня сложилось такое впечатление при первом свидании, но очень быстро я понял, что сути это был… настоящий удав. Он все делал медленно, спокойно, без резких движений. Но четко, поступательно, основательно. Наверняка!

По его же словам превыше всего он ценил порядок и дисциплину, «которые и сделали Германию Германией».

Первым делом он заменил охрану на вилле. Привез с собой четырех солдат из охранной части. Теперь на воротах постоянно дежурил автоматчик в форме вермахта, второй постоянно обходил виллу по периметру, в его обязанность входила проверка целостности каменной ограды. И естественно, все выходы курсантов в город были запрещены, от чего Миэхаэль, уже почти освоивший профессию пекаря сильно загрустил.

И главное, Эгерд все делал спокойно и очень мягко. Он никогда не орал и даже не повышал голос. В разговоре мягко улыбался и говорил так же мягко, доброжелательно. Но даже ненавязчивый его совет на деле оборачивался жестким приказом, требовавшим немедленного исполнения.

Расставив новую охрану, он понаблюдал, как мы гоняем в футбол за спальным корпусом, и даже «болел», радуясь красивому голу Лотара. После игры похвалил нас, осмотрел наши велосипеды, даже прокатился. Потом пригласил к себе в кабинет Аксельбаума с Феликсом. Позже выяснилось, что он долго говорил с ними о значении младшего командира в подразделении. И о важности порядка и дисциплины. После этого разговора Петер снова стал тем занудой и доставалой, как в Берлине, и передвигались мы теперь постоянно строем даже по усадьбе. В столовую, на зарядку, на занятия.

Занятия теперь были каждый день. В школу привезли доску и столы, освободили под них рыцарский зал, сдвинув доспехи к стене. Доктору Веберу пришлось закончить свои путешествия по севильским музеям и архивам, доктор Баумайстер протрезвел и больше не пил ничего крепче молодого белого вина. И даже фрау Штрикер пришлось отказаться от личной жизни и возобновить свои занятия с нами. Хотя, если честно, эти ее карточки здорово надоели. Все равно кроме Генриха их никто не угадывал.

Возобновились вечерние патриотические линейки с прослушиванием речей Гитлера и Геббельса. За неимением пластинок, речи эти мы слушали по берлинскому радио в бильярдной, стоя по стойке смирно. В вот в свободное время… А вот как-то не стало этого свободного времени. Мы больше не собирались вместе под апельсиновыми деревьями, и даже общение с Лотаром у умывальника пришлось прекратить. Потому что рядом постоянно оказывался либо Феликс, либо Аксельбаум, который сразу гнал нас в койки.

Но… Но было и еще кое-что похуже. Это касалось занятий. И именно у Эгерда, его индивидуальных занятий. По крайней мере для меня они стали сущим мучением. Он сажал меня на стул напротив и начинал говорить. Темы всегда выбирал разные, большей частью — про историю. Но главное, что говорил он вкрадчивым таким голосом. И от голоса этого я словно впадал в дрему и чувствовал, что кто-то словно бродит по моим воспоминаниям, легонько касается их, ощупывает. И забирается все глубже и глубже. И мне показалось, что он подобрался к грани, за которой… Но все очень доброжелательно, с мягкой улыбкой. «Это же все для тебя, для твоей пользы» — звучало у меня в голове.

И я бы, пожалуй, ему поверил. В его добрые намерения. Но был один момент. Так, вроде мелочь, а я хорошо запомнил. На вилле у нас работал садовник из местных. Ну как садовник, помощник по всем делам, в том числе и по саду. Мы как раз возвращались с пробежки, и я заметил, как Эгерд с этим садовником разговаривает. Тот рассказывал что-то про свою семью, Эгерд улыбался, закончив разговор даже пожал садовнику руку. Но, когда он повернулся, улыбка исчезла с лица барона, сменившись каким-то брезгливым выражением. Он достал носовой платок из кармана и вытер им руку. Но не выбросил его тут же, а аккуратно, двумя пальчиками отпустил в урну у лестницы. Прусак, привык к порядку.

В общем, вчера на утреннем занятии с Эгердом я снова впал в дрему и вдруг вспомнил метро. Московское метро. Был случай. Это когда я поступал в универ, то всю ночь накануне зубрил, а утром ехал на экзамен и… заснул. На кольцевой. Так и проспал до обеда, прокатался. А проснулся — бабка рядом сидит. Совсем незнакомая бабка. Она, оказывается от меня карманника отогнала, который часы с меня снял и тянулся в карман за лопатником. Бдительная бабка крик подняла. Пыталась карманника задержать, да тот вырвался, выскочил из вагона. Бабка толкала меня, пробовала разбудить, а я дрыхну, не просыпаюсь. Она меня и опекала, каталась со мной, пока я сам не проснулся. Хорошая бабка, добрая… Я хотел отблагодарить, а она даже адреса не оставила. Перекрестила, вышла на станции. А на экзамен я все-таки успел…

Так вот, в том видении я вдруг увидел Эгерда. Он стоял в вагоне, держался за поручень и смотрел на меня с легкой улыбкой. Вышел, кажется, на Комсомольской…

Когда я проснулся окончательно, Эгерд сидел за столом и внимательно на меня смотрел с той же улыбкой. Так же, как там, в вагоне.

— Послушай, Пауль. Кажется, нам пришло время поговорить начистоту, — сказал он после долгой паузы. — Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь. Нет, не нарочно, а неосознанно. Кажется, это из-за того неудачного опыта в круглом зале. Ты меня понимаешь? Я читал отчет доктора Хоффмана о том эксперименте. Мне показалось… Что-то ты увидел там такое, что пока не укладывается в твое сознание. Если проще — в твоей голове роятся чужие воспоминания о чужом мире. И нам очень интересен тот мир. Пожалуй, пришло время повторить эксперимент. Завтра меня вызывают в Берлин, на обратном пути я, пожалуй, приглашу доктора Курта помочь нам. Помнишь доктора Курта?

Я помнил. Тот самый «мозгоправ» с помощником-фельдшером, который вколол мне такой гадости, что я чуть было реально крышей не поехал.

— Ну иди, отдыхай, готовься, — отпустил меня фон Эгерд. — После обеда у нас очень важное занятие…

Я пошел, обдумывая две новости. Хорошую и плохую. Барона не будет минимум день. А скорее всего — два. Это хорошо. Но он вернется и привезет врачей-мозгоправов с их шприцами. Это совсем плохо. С врачами-то я справлюсь, но как глубоко с их химией сможет влезть в мою память фон Эгерд — вот в чем вопрос. И еще, что это за важное задание после обеда?

После обеда в ворота усадьбы въехал фургон «Helado». Рядом с водителем сидел Швабе собственной персоной, но уже без лангетки на руке. Фон Эгерд вышел из особняка в непривычной для него пятнистой егерской форме, с кобурой на ремне. Он кивнул Швабе и что-то сказал водителю. Тот прямо по алее проехал в глубину сада.

Аксельбаум провел нас в оружейку, охранник выдал нам винтовки и по обойме патронов. Староста снова построил нас и провел к той самой полянке, где доктор Баумайстер заставлял ребят рыть противовоздушные щели. Сам доктор тоже в форме шел за нами, поглаживая кобуру своего «Маузера».

Я понял, что назревают очередные учения, а фургон с мороженым наводил на определенные выводы. Предчувствия меня не обманули.

Швабе выскочил из машины, зиганул Эгерду и дал знак водителю. Тот открыл дверь фургона. Из фургона явно повеяло холодом и формалином. Я разглядел у стен большие коробки, от которых исходил легкий белый дымок. Видимо, сухой лед. Обычный лед тоже был — большие голубоватые кубы у дальней стенки.

Вместо мороженого в фургоне были мертвяки в синих рубашках. Двое. Они сидели с вытянутыми ногами, прислонившись спинами к ящикам со льдом. Водитель быстро вытащил из фургона и приставил к машине сзади алюминиевую лесенку. После чего поспешно удалился в кабину. Мне показалось, что он до чертиков всего этого боялся.

К лесенке подошел Швабе. Я стал следить за его действиями очень внимательно. Ведь эти трупаки как-то совершали действия. Я сам видел, как они шли в атаку. Значит, им кто-то приказал. Как? Каким образом?

Швабе достал из кармана грамоту с печатью. Судя по выжженным рунам — то самое послание, что относил духу Генрих. Швабе заглянул в нее и начал что-но наговаривать. Все понятно, заклинания. Но никакого видимого эффекта его наговаривания не принесли. Трупаки продолжали сидеть и пялиться перед собой бельмами.

— Ну что же вы, шарфюрер? — поторопил фон Эгерд.

Швабе повторил, толку — ноль.

— Разрешите, господин директор! — поднял руку Юрген.

Барон фон Эгерд кивнул.

— Эти руны надо читать иначе.

Барон снова кивнул:

— Давай, мой мальчик, теперь попробуй сам.

Юрген подошел к Швабе, взял у него грамоту и начал нараспев читать.

Оба трупака сразу вздрогнули и засучили ногами, пытаясь подняться. У одного получилось, он встал, огляделся и относительно уверенно спустился по лестнице на землю.

— Отлично, Юрген, отлично! Продолжай! — подбодрил барон.

Юрген задумался, посмотрел в свиток и снова сказал длинную фразу.

Теперь и второй «ожил», он перестал сучить ногами и пополз к краю фургона. Лестницу игнорировал, на землю просто свалился с глухим шлепком. Но тут же поднялся и встал рядом со первым.

— Курсанты! — сказал барон фон Эгерд, давая знак Юргену передать ему грамоту и встать в строй. — Сообщаю вам, что я назначен куратором проекта «Дар Богов». И пока уважаемый оберштурмбанфюрер Лингард улаживает свои дела в Берлине, я осуществляю полное управление проектом. Я знаю, что двое из вас уже стали непосредственными участниками проекта, оказав неоценимую помощь в устанавливании связи с древним духом германцев. Благодарю вас, Пауль Зильбер и Генрих Штрайх. Вижу, что еще один из вас в полной мере готов к управлению боевыми единицами. Благодарю вас, курсант Юрген Фризе. Пока проект остается секретным. И я считаю недопустимым своеволием, большой ошибкой то, что информация о нем стала доступной многим. Но что имеем, то имеем. Все-таки испытания в бою — самое надежное средство испытать новое оружие. Ну, и напугать врага. Однако! Любая армия сильна не только общим боевым духом, но и опытными командирами! Пришло время и вам стать первыми командирами будущей непобедимой армии. Пока — младшими командирами. Но это только начало…

Фон Эгерд спрятал грамоту в карман, прошел мимо вытянувшегося в струнку Швабе, подошел к Генриху, протянул руку.

— Курсант, прошу вас доверить мне свое оружие.

Генрих с удовольствием от винтовки избавился. Фон Эгерд умелым движением примкнул штык к стволу, подошел к стоявшему чуть впереди мертвяку и сунул ему винтовку в руки. Тот винтовку жадно схватил, прижал к груди.

— Обратите внимание, — сказал барон. — Рефлекторная память сохранилась. Это — воин. Он готов убивать. И он не знает страха…

Фон Эгерд снова достал свиток, что-то оттуда прочитал. Посмотрел трупаку в бельмы и указал рукой на край поляны. Труп послушно побрел в указанном направлении. Встал у апельсинового дерева, развернулся.

Фон Эгерд вдруг резко дал команду. Труп взял винтовку наперевес и… пошел прямо на нас. И мне почему-то показалось, что бельмами своими он уставился именно на меня, и кончик острого штыка смотрит прямо мне в живот, где сразу стало холодно и неуютно…