К русскому летчику мы поехали следующим утром. И совершенно не по моей инициативе. За нами с Феликсом пришла машина от Лингарда, тот самый «Хорьх», за рулем был Швабе, мы поехали в комендатуру.

— А кто-же остался за главного там, в замке? — спросил я.

— Главных у нас хватает. Работать некому, — буркнул Швабе всем своим видом показывая, что к общению не расположен. Но видно было, что настроение у него очень даже гут…

Лингард в гражданском костюме стоял у дверей комендатуры, рассеяно слушал какого-то испанского офицера. Увидев нас с Феликсом, улыбнулся, движением руки офицера отпустил.

— Ну что, юные чемпионы, слышал, с вашей легкой руки на аэродроме были большие велогонки? — сказал Лингард. — Ну ничего, я не против. Правда, военный аэродром — не лучшее место для велогонок, на него ведь мог быть авианалет.

— Они теперь не летают на наши аэродромы, господин оберст, — влез с комментарием Швабе. — Боятся наших молний. А теперь, когда новый взвод почти готов…

Лингард глянул на Швабе так, что тот словно стал меньше ростом. Видимо, сообразил, что сболтнул лишнего. А оберст снова повернулся к нам и сказал:

— Пауль, Феликс, я очень ценю ваши способности. Вы должны мне сегодня помочь. Русский согласился с нами сотрудничать. Он знает, что у себя на родине он уже предатель. Его не простят. Даже если обменяют на немецкого летчика, его обязательно расстреляют. Это в лучшем случае. Сталин не прощает изменников. Сейчас у русского есть утвержденный список с ответами на вопросы журналистов. В них нет ничего для него позорного. Он их прочитал и согласился их озвучить. Теперь я хочу знать, намерен ли он озвучить их, или задумал какой-то фокус? В принципе, от этого мало что изменится, но хотелось бы быть готовым. Ну что, попробуем посмотреть, что он задумал?

Я кивнул, Феликс тоже.

— Второе, — продолжил Лингард. — Мы уже говорили, что у него есть дар, подобный нашему. Я хотел бы разобраться в его сущности и происхождении. Пауль, может, попробуешь «поиграть» с ним? Как ты это делал с доктором Вебером. Ты меня понимаешь?

— Мысленно показать ему картинки из прошлого и предложить взамен показать свои?

— Вот именно. Только я хочу, чтобы вы с Феликсом это сделали вместе. Так же легче, верно?

Я кивнул. Вместе так вместе… Кажется, Лигард мне по-прежнему не очень доверяет.

— Что это вас так много? — рассмеялся летчик, когда мы все вошли в допросный кабинет.

Я обратил внимание, что обе руки у него теперь свободны, а на ногах — яловые офицерские сапоги.

— Так и вы — личность значительная. Скоро вас увидит весь мир! — пообещал Лингард. — Я бы хотел лично убедиться, Валерий, что наши договоренности остаются в силе, и вы не затеяли устроить какую-нибудь глупость.

— А смысл? Вы правы, офицер, в нашей стране не любят перебежчиков и попавших в плен. Невзирая на причины…

Они продолжили общаться, летчик говорил на вполне приличном немецком, а я прикидывал, как предать ему, что сообщение на стене о дате, времени и месте я передал.

Устраивать «зависание» в кабинете с Лингардом я не рискнул. Да и необходимости особой не было. Мне достаточно было встретиться с летчиком глазами и легонько кивнуть. Он все понял.

— Теперь поговорим о вашем будущем, Валерий, — предложил Лингард. — Какую страну вы выбрали для проживания после того, как условия нашей сделки будут выполнены?

— Италию, — сказал летчик.

— А почему не Германию? В Германии ценят хороших пилотов. Вы могли бы преподавать летное дело.

Вот это Лингард сказал зря. Тут и без всякого дара было понятно, что не видать русскому летчику никакой Италии, как своих ушей. Но Лапшин, видимо, просто решил подыграть:

— В Италии тоже можно преподавать. Я слышал, там ценят летчиков. И русских не называют свиньями. К тому же там тепло, персики и Колизей. С детства мечтал посмотреть.

Лингард рассмеялся.

— Да, но… В Италии вряд ли оценят ваш особый дар, вы меня понимаете, Валерий? Хотя дуче тоже быстро учится. Смотрите, вы уже знакомы с этими ребятами. Они тоже уникальны, как и вы. А это простые немецкие школьники. Они учатся в элитной школе на полном государственном обеспечении. У них есть собственные велосипеды! У нас умеют ценить дар.

— Допустим, и что я должен сделать?

— Попробуйте пообщаться с ними без слов. Телепатически. Хорошо?

— Ну давайте, попробуем, — пожал плечами летчик. — Правда, не знаю, что это даст, ну хоть какое-то развлечение. А то в тюрьме, признаюсь, скучновато…

Мы договорились с Феликсом показать летчику что-нибудь из событий вчерашнего дня. Причем, это Феликс предложил. Прям очень удачно! Я и вспомнил. Очень подробно, и про лихие велогонки летчиков по бетонке, и про «Ласточку» в конце аэродрома, и про ручку от двери под задним колесом. Еще я вспомнил зенитку на холме и вырытую в земле около диспетчерской щель от авианалетов.

И еще я очень подробно представил нашу школу и дорогу к ней, как мы ехали на велосипедах, где поворачивали, как нам весело было.

Не уверен, все ли летчик разглядел, но взамен он показал нам тесную камеру в подвале с зарешетчатым окнонцем и вертухая, который ставит на стол миску с малоаппетитным на вид варевом. Шутник…

— Ну что? — спросил Лингард, когда мы вышли на улицу.

— Он не верит, что его отпустят жить в Италии, — сказал Феликс.

— Это понятно, — кивнул Лингард. — Я про другое. Он не собирается бежать по дороге на аэродром? Засады не будет? Что он собирается сказать журналистам? Он скажет все, как договорились?

— Так далеко в свои мысли он меня не пустил, — ответил Феликс. — Он все время показывал свою камеру в подвале.

Лингард повернулся ко мне.

— Ну а ты?

— Мне тоже он показал свою камеру, но это скорее намек, что после заключенной договоренности с ним могли бы обходиться лучше. Условия содержания, еда… Ему дают очень плохую еду.

— Черт с ней, с едой! Что он будет говорить?

— Он признается, что русский летчик — это точно! Бежать по дороге не собирается. Он будет говорить.

— По списку?

— По списку, — кивнул я.

— Хорошо, — облегчено сказал Лингард, видимо мой ответ его удовлетворил в полной мере. — Швабе отвезет вас домой.

В школу я приехал с чувством выполненного долга. Вроде сделал все! Послание подпольщикам отправил, схему аэродрома летчику мысленно оказал, а уж дальше… Конечно, если подполье нападет на конвой с летчиком по дороге на аэродром, мне от Лингарда прилетит. Я же сказал, что летчик не собирается бежать. Так это не он, а они. Если его освободят извне, я-то причем? Лингард не предлагал мне предсказать будущее, а просто подсмотреть мысли. Я подсмотрел, как мог… Да хрен с ним, с Лингардом, главное, чтобы все получилось. И чтобы у них хватил времени. Хватит ли? Завтра — пятница. Суббота — послезавтра.

В школе было неспокойно. Оказалось, приехал барон фон Эгерд, имел с доктором Баумайстером серьезный разговор, тот от него рассвирепел и начал собирать вещи. Кричал об увольнении. Но не уволился, а заперся в своей комнате и слушал патефон.

— Они хотят, чтобы он применил древнюю магию, — рассказал после обеда Клаус. — Это очень древнее колдовство. Называется вуду. Это из Африки. Колдуны вуду имели много рабов, которых выкопали из могил и оживили. И они не воняли и не разлагались. Как живые, только без мозгов. Они много работали на колдунов. Доктор знает тайну, как это сделать. Чтобы тела не разлагались. Но он не скажет. Одно дело — дохлый негр. Когда имеешь дело с проклятыми духами — это другое.

А вечером у ворот школы и вовсе случилась драка с поножовщиной. Точнее — посаблевщиной. За фрау Штрикер приехал очередной смуглый кавалер в мундире полковника испанской армии в большой открытой машине. И именно в тот самый момент, когда она разодетая и накрашенная выходила для вечернего суаре под ручку со Швабе. (Хотя Клаус как-то подслушал, как фрау Штрикер проговорилась, что шарфюрер — для ее статуса — не серьезно). Возник конфликт с мордобоем. Швабе оказался не из робкого десятка, к тому же, занимался боксом. Досталась и полковнику, и его охране. Оскорбленный физически полковник схватился за… саблю. В итоге Швабе получил боевое ранение и ходил с левой рукой на перевязи. Кстати, фрау Штрикер наблюдала за мужчинами в военной форме, хватающими друг друга за грудки, стоя в сторонке с очень заинтересованным видом.

В пятницу я почему-то сильно нервничал. Накануне мне приснилось, что я чего-то не то в послании на стене написал. Перепутал даты. Назначил все на день раньше. Проснулся в холодном поту. Хотел даже поехать к стене, исправить. Вовремя опомнился. Потом вспомнил, как проговорился Швабе: «Теперь, когда есть новый взвод». Они что, подогнали духу Пфайферу новые жертвы?

На занятиях мы занялись делом — учили испанский. Доктор Вебер пообещал, что в выходные выведет нас в кино. Вечером слушали радио и играли в бильярд. Михаэль меня опять разделал.

В субботу с утра все было вроде обычно, сбегали на зарядку, позавтракали. Договорились с Лотаром и Феликсом скатать на великах в город. Но Аксельбаум вдруг велел нам не расходиться. Я посмотрел в окно и увидел автобус. И сразу понял, что нас повезут на аэродром. К полудню. На пресс-конференцию.

Я осторожно поинтересовался у доктора Вебера, чье это распоряжение. У доктора на субботу были другие планы, и он раздраженно сказал, что это приказ оберста Лингарда, и он не обсуждается. Мы надели парадные синие рубашки и галифе с ботинками. Пилотки с кисточками. Фрау Штрикер осмотрела наш внешний вид и похвалила. Сказала, что испанский загар нам к лицу и даже погладила Юргена ладошкой по щеке.

Сели в автобус, поехали. Ехали знакомой дорогой, мимо речного порта, десять километров на юг.

Теперь у аэродрома была охрана о-го-го! У опущенного шлагбаума был чуть ли не взвод солдат с автоматами и броневик. В салон автобуса поднялся молодой офицер и начал проверять у доктора Вебера и у водителя документы. Говорил он по-немецки, хмурился, видимо, присутствие детей на охраняемом объекте ему совершенно не нравилось. И только когда доктор предъявил ему пропуск, подписанный лично Лингардом, отстал и велел пропустить.

У бетонки охраны тоже хватало. И хотя одеты были солдаты в испанскую форму, автоматы у них были немецкие и переговаривались они тоже по-немецки. Я прикинул, что если подпольщики решили обивать летчика прямо на аэродроме, им придется отнюдь не легко.

У диспетчерской прямо на улице стоял накрытый красным полотном стол и несколько рядов лавок. Видимо, специально для пресс-конференции. И когда мы приехали, вокруг стола уже роилось несколько господ и дам, одетых явно не по погоде. Европейские журналисты. Ну понятно, в Европе уже осень, а здесь за двадцать плюс и небо чистое. Ни облачка. Ребята смотрели на журналистов с интересом, но к разочарованию Клауса, негров среди них не было. Зато была пара узкоглазых японцев.

Когда мы выгрузились из салона, было еще рано, часов десять. Мы с Лотаром решили, что раз журналистов уже привезли, значит «Ласточка» и «Альбатрос» уже прилетели и стоят на своих площадках в конце взлетной полосы. И уже собрались пойти навестить капитана Эрика, но доктор Вебер на нас прикрикнул, чтобы мы не отлучались. По виду его было видно, что он сильно волнуется. Да и пройти вряд ли получилось бы, охрана стояла и вдоль бетонки. И у диспетчерской были военные везде куда ни глянь. Тут и там, печочного цвета френчи, черные мундиры и голубые рубашки. В глазах рябило.

Я чувствовал себя спокойно и все-таки непроизвольно озирался, прикидывая, где может укрываться засада. Но перелесок и апельсиновая роща были далековато, а здесь спрятаться было совсем негде, разве что за холмами, на вершинах которых стояли зенитки, прикрытые маскировочным сетями.

Если начнется, если будут стрелять, надо бы позаботиться о Генрихе, подумал я. Мысль, что я сам могу в случае нападения пострадать, почему-то меня не посетила. И еще я заметил, что у коновязи рядом с диспетчерской стояли в рядок несколько велосипедов. Ну да, «Виктории». Видимо, пилот Эрик внял моим советам и действительно закупил велики для своей дружной команды.

Ну вот, легок на помине. В воздухе раздался гул моторов. Через несколько минут «Ласточка» зашла на посадку, сдув с голов некоторых журналистов шляпы, и аккуратно покатилась по летному полю. Это значит пилот Эрик привез новую партию журналистов из Рима.

Через полчаса разномастная, галдящая толпа уже подходила к диспетчерской, где уже устанавливали микрофоны и кинокамеры. Видимо, назначенное мероприятие вызывало большой международный интерес.

Генрих вдруг слабо вскрикнул и стал оседать на землю. Доктор Вебер едва успел его подхватить и усадил спиной к колесу автобуса. Расстегнул ему ворот, начал махать над ним своей папкой.

Потом посмотрел в небо на припекающее солнце, достал часы, посмотрел на циферблат.

— Половина двенадцатого, — сказал он. — Мы здесь точно зажаримся. Давайте-ка, ребята, тащите его в тенек.

И доктор указал в сторону чахлых березок за диспетчерской. Мы подхватили Генриха и быстро переместились в указанном направлении. И уже оттуда мы увидели, как через шлагбаум проехало несколько легковых автомобилей, в том числе и «Хорьх» Лингарда. А за ними приехал автобус с белой будкой, на которой было написано большими буквами «Helado».

— Черт! Хеладо — это мороженое по-испански, — обрадовался Клаус. — Хорошо хоть догадались, что в такую жару мороженое — самое то! Интересно, так будут раздавать, или за деньги?

Я же внимательно смотрел за машиной Лингарда. Она остановилась почти у самого стола, Лингард первым вышел из салона. Он был в парадном мундире, с двумя железными крестами. В черных очках. Из приехавшей следом черной машины два офицера в синих рубашках вывели Валерия Лапшина. На нем были синие офицерские галифе, яловые сапоги, свежая гимнастерка с красными лейтенантскими петлицами и пилотка со звездой.

Почему красные петлицы? Он же летчик, подумал я.

А журналисты уже рванулись вперед, щелкая летчика своими фотоаппаратами. Я напрягся, оглядываясь по сторонам и думая, что вот сейчас начнется. Но ничего не началось. Летчик посмотрел в небо потом спокойно прошел к столу, сел на указанное ему место. Рядом с ним сел один синерубашечник, второй остановился у него за спиной.

Лингард центровое место занимать не спешил, он что-то втолковывал раненому Швабе, то и дело указывая на фургон с мороженым.

Доктор Вебер снова посмотрел на часы, кивнул, и сказал, что нам, кажется, пора присоединиться к зрителям, но…

В воздухе снова загудело, но теперь не с юга, а со стороны перелеска. И я увидел их… Четыре точки быстро приближались, обретая вид самолетов — парапланов. Кукурузники — вспомнил я название, знакомое с детства. Они летели низко, даже — очень низко, едва не касаясь колесами верхушек деревьев. Все на летном поле повернулись в их сторону, не проявляя никакого беспокойства, и лишь несколько человек, большей частью пилотов, сообразили, в чем дело.

— Та-та-та, — почти одновременно застрекотали три пулемета. А четвертый, летевший чуть впереди остальных кукурузник пролетел прямо над лавками для журналистов, и от его нижних крыльев отделилось несколько круглых предметов. Они почему-то дымились. Бомбы, понял я и быстро оглянулся, ища глазами Генриха. Но тот… Тот лежал на траве «ногами к предполагаемому взрыву», прикрыв руками затылок.

Бомбы взорвались почти одновременно. Я ожидал снопов огня, криков раненых, прочего, чем сопровождаются бомбардировки. Но ничего этого не было, и крики были скорее не от ранений, а от испуга. А вот дыма было много, очень много. Дыма и паники. Запоздало заревела сирена. «Алярм! Алярм!» — слышалось тут и там сквозь кашель. Видимо, это были и не бомбы вовсе, а дымовые шашки. Но я успел заметить, как синерубашечники выдергивают нашего летчика из-за стола, подхватывают его под руки и волокут к вырытой в земле щели.

А вот и взрываться начало. Рвануло на вершинах холмов, где стояли так и не успевшие сделать ни одного выстрела зенитки. Я так и не понял, бомбы в них так точно попали, или еще по какой причине. И еще один транспортник у бетонки взорвался, и два истребителя загорелись. Метко бьют с пулеметов сталинские соколы на бреющем полете, — вспомнил я фразу из какого-то старинного фильма про войну.

Доктор Вебер вскочил на ноги и расставил руки в стороны. Так и стоял, словно хотел закрыть нас от самолетов своим телом. Лотар все быстро сообразил, прыгнул ему на спину и повалил в траву. А я смотрел в сторону щели, где спрятали нашего летчика синерубашечники. Но вот один из них вдруг выбрался наружу и… подбежал к стойке с велосипедами. Я сначала ничего не понял. Ему пленного приказали охранять, а он что, со страху покататься на велике решил?

Он вскочил в седло, налег на педали, быстро разогнался и нарезал от дымовища вдоль бетонки в сторону конца летного поля. Впрочем, он был не одинок, все разбегались во все стороны. Так что на велосипедиста в синей рубашке с офицерскими погонами не обращали внимания. И только я заметил, что на нем хорошие синие галифе из чистой шерсти и отличные яловые сапоги…

Лихо! Такого я не ожидал!