Мы тряслись в автобусе — возвращались домой, в школу. Если честно, вся поездка эта вызвала у меня больше вопросов. Зачем нас вообще возили в этот цирк? Разнюхать, как у Мессинга получается так точно угадывать и предсказывать? Вся германская наука не могла решить этот вопрос? Приходится детей привлекать?

И еще я думал о той встрече в коридоре цирка. Надо же, живой Гитлер был в пределах доступности. Почти без охраны. Мог ли я его…

Если вдуматься, то в кобуре у Лингарда был «Вальтер». «Вальтер» вполне боевой и заряженный. Там в роще он стрелял, и патроны были явно не холостые. Может быть, мне стоило рискнуть, подавить волю эсэсовца, вытащить у него из кобры пистолет и…

Я мотнул головой, отогнав эту мысль. Во-первых, с Лингардом у меня получилось лишь однажды в кабинете доктора Вебера, и то, скорее всего, случайно. Но даже, если бы получилось, и я бы завладел пистолетом, то мне все равно не дали бы совершить задуманное… мои «товарищи» из группы. Почти все они без сомнений отдали бы жизнь за своего фюрера. Разве что Лотар…

Реакция нашей группы на Гитлера меня, признаться, удивила. Ну ладно, Михаэль. Нацистов и фюрера он обожал, боготворил. Видимо потому, что они ассоциировались у него с самым главным и любимым. С едой, точнее — с насыщением. При нацистах, при Гитлере он впервые наелся. Отсюда и внезапно напавший столбняк при виде живого идола. Даже Бога! А Шульц и вовсе грохнулся в обморок. Примерно по той же причине. Только там не еда, там — что-то другое.

Юрген — совсем другое дело. Когда Гитлер подошел к нам, я заметил, что Юрген словно стал выше и взрослее. Прям хоть на плакате его рисуй в блистающих доспехах — истинный ариец на белом коне. Весь такой одухотворенный. А вот Клаус ощерился. Реально, как пес, как овчарка. Очень верная и исполнительная служебная овчарка, готовая выполнить любой приказ хозяина. Немецкая овчарка. Скалит зубы и преданно смотрит в глаза хозяину.

Кстати, Аксельбаум был из той же породы. Я прямо чувствовал его желание. Желание немедленно выполнить любое желание, любую прихоть Гитлера. Он прямо-таки пожирал глазами фюрера. Сказал бы тот: «Выпрыгни в окно», без сомнений сиганул бы.

Кстати, Аксельбаума в автобусе прорвало. В цирке он вел себя вроде спокойно, но тут вдруг начал подробно описывать нашу встречу с Гитлером в коридоре. Как правильно все встали, как четко выполнили его команду «Смирно». И какой Гитлер вблизи, какие умные и проницательные у него глаза… Как понравился ему наш отряд верных носителей идей национал-социализма.

И снова про фюрера, про его глаза, про его взгляд. Я понял, что это надолго. Просто наш роттенфюрер не мог справиться с нахлынувшими на него восторженными эмоциями. Несколько запоздало на мой взгляд, но вот остальные слушали его очень внимательно. Даже водитель за рулем, даже Лотар. Или Лотар прикидывался?

Да, Лотар… При виде Гитлера его лицо буквально перекосило. Это я точно видел. Он совершенно не собирался строить рожи фюреру. Это произошло против его воли. Что же он такого почувствовал? Или увидел? Скорее — почувствовал. Я же тоже ощутил это. Какую-то странную силу. Очень мощную. Гитлер что, тоже с «даром»? Тогда становится понятно, как посредствееный художник, как полуглухой ефрейтор, отправленный газом на полях первой мировой, стал во главе такого государства.

Опять же, если верить телевизору, и тому, что я про Гитлера слышал, то на него покушений штук двадцать было. Правда, все — без последствий для фигуранта, словно какая-то сила его берегла. Относительно удачное — только одно, когда одноглазый и однорукий полковник фон Штауффенберг подложили бомбу под стол на совещании в «Волчьем логове». Но и там фюрера пронесло… В смысле, его только контузило, опалило ноги, зад и разорвало в клочья его новые брюки. И еще фюрер оглох. В общем, «парень не плохой, только ссытся и глухой». Но с даром. И помощью чего-то потустороннего. Но в итоге жив-то остался. В оличие от тех, кто на него покушался. Их всех ждала весьма печальная участь.

И еще не понятно, что там с этим Шульцем? Почему его оставили отдельно? Что он такого сделал, что его лично представили Гитлеру?

Вопросов было много. Ответов я не находил. Автобус свернул с шоссе и поехал по грунтовке.

— Слушай, Лотар, — сказал я тихонько, когда Аксельбаум заткнулся и мы поехали в относительной тишине. — А ты что почувствовал, когда увидел его в коридоре?

— Что-то темное… — сразу понял мой вопрос Лотар. — Понимание того, что должно случиться что-то… опасное, плохое… Вот и сейчас тоже.

Я не успел ответить, потому что автобус вдруг резко затормозил.

— Черт побери! Что это за чертовщина такая? — выругался водитель.

Мы все посмотрели вперед. Перед автобусом на въезде в рощу был полосатый шлагбаум и большой знак «Объезд». Что за ерунда? Зачем объезд? Кому понадобилось закрывать дорогу к усадьбе?

Не знаю, как бы поступил водитель, будь он русским. Возможно просто скинул бы на землю полосатую жердь и поехал прямо по знакомой дороге. Но Фриц Пфайфер был законопослушным, привыкшим к порядку немцем и послушно поехал в объезд. По той самой короткой дороге через лес и лесное озеро.

Когда мы подъезжали к тому самому озеру, я заметил, как Лотар вдруг побледнел и вцепился в спинку переднего сидения. Крепко так вцепился, что даже костяшки пальцев побелели. И тут рвануло. Где-то в передней части автобуса, под левым передним колесом. Послышался звон разбиваемого стекла, автобус медленно ткнулся бампером в придорожную березку и заглох. Я только успел заметить, как наш водитель уткнулся лицом в рулевую баранку и лежит без движения.

Резко открылась дверь, в салоне появился человек с маской на лице. Маска была, как у наших собровцев — черная вязаная шапочка с прорезью для глаз. В руках у него был автомат с коротким стволом и магазином, торчащим в бок.

— Всем сидеть на местах, — крикнул он. — Руки вверх! Кто дернется — застрелю!

Скорее от неожиданности дергаться мне совершенно не хотелось. И руки я поднял вместе со всеми. А неизвестный смотрел на наши лица. Словно искал кого-то определенного.

— Эй, давай, выводи его скорее, — раздался второй голос снаружи.

— Его здесь нет, — не оборачиваясь крикнул тот, что был с автоматом.

— Как нет?

Тут же в салон поднялся второй, в такой же маске, только серой, с пистолетом в руке. И тоже стал всматриваться в наши лица. И по всему, нужного ему не увидел.

— Проклятье! Где же он⁈ — тот, что был с пистолетом, схватил за шиворот Аксельбаума и сильно его тряхнув, поднял на ноги.

— Вас было семеро. Где еще один. Где щекастый?

— Он… Шульц. Он остался в Берлине. Господин штурмбанфюрер сказал, что ему надо остаться…

— Проклятье! Почему именно ему⁈

— Не знаю. Господин штурмбанфюрер сказал ему остаться. С ним хотели поговорить из института… — пролепетал Аксельбаум.

— Проклятье! — снова крикнул террорист и швырнул Аксельбаума обратно на сиденье. — Но почему именно сейчас⁈ Все, уходим!

— А эти? — показал на нас стволом автомата второй.

— Черт с ними. Про них команды не было. Уходим…

Человек сунул пистолет в карман длинного плаща и первым выпрыгнул из салона.

— Сидеть здесь тихо! — зловеще повел стволом второй и протер глаза, потому что салон стало заволакивать дымом. — За нами не ходить! Убью!

Он тоже выскочил наружу. Я сразу опустил руки и бросился к окну. Оба террориста бежали по тропе в глубь леса.

А салон автобуса уже наполнялся дымом.

— Все наружу! — заорал опомнившийся Аксельбаум и закашлялся.

Мы стояли и смотрели на догорающий автобус. У наших ног лежал водитель Фриц Пфайфер, переживший первую мировую войну и нашедший свою смерть здесь, на лесной дороге около лесного озера. Водителя мы выволокли из-за руля всей толпой, когда поняли, что с огнем нам не справиться.

— Шпарвассер! — приказал Клаусу роттенфюрер, — беги в школу. Короткой дорогой беги, через дырку в заборе. Ну, ты знаешь. Сообщи, что здесь случилось. Мы будем ждать здесь.

Пока Клаус бегал за помощью, мы по команде командира достали свои ножи и стали срезать ветки, чтобы сделать носилки для погибшего. Я понимал, что никакой необходимости в этом нет, что тело и так заберут. Просто роттенфюрер хотел нас занять, чтобы не допустить паники.

Понятно, что началось в школе, когда мы вернулись. Приехавшим машинам не хватило место на площадке перед особняком, половина так и остались стоять за воротами. Здесь были полицейские чины, гестапо, и еще непонятно что за люди в форме и в гражданском. И допрашивали нас без перерыва, и всех месте, собранных в Багряном зале, и врозь, разведенных по кабинетам. Все мы говорили одно и то же, скрывать нам было нечего.

Вернувшийся из Берлина Лингард кричал, что это было покушение на него лично, и что только волей провидения он остался жив. Но всем было понятно, террористам был нужен «щекастый» — Феликс Шульц. Тот приехал с новой треугольной нашивкой на рукаве, с малиновым шнуром на плече и с золотым значком гитлерюгенда на левом кармане. Внешне значок был как у нас — черная свастика на красно-белом фоне, но этот — с золотой окантовкой. Также на черном погоне у него появилась серебристая ефрейторская полоска. Шульца повысили до роттенфюрера.

Узнав, что с нами произошло, и кого именно искали в автобусе террористы, Феликс побледнел и сразу посмотрел на Лингарда. Я заметил, что взгляд у него был какой-то детский, жалкий, беспомощный.

— Не бойся, мой мальчик, тебе здесь ничего не грозит! — заявил Лингард.

Да, сейчас — точно ничего не грозило. Чуть ли не у каждой двери у особняка стояла вооруженная охрана.

К вечеру стало известно, что облава и прочесывание леса ничего не дали. И хотя мы точно указали направление, в котором скрылись неизвестные, привезенные специально собаки быстро потеряли след. Также какой-то фермер видел, как двое неизвестных устанавливали знак «Объезд». Но описать их точно не смог. В городе и на станции было задержано несколько подозрительных граждан, подходящих по описаниям.

Было установлено, что автобус взорвался, наехав на довольно мощную мину времен войны, и водитель Пфайфер погиб сразу от опадания осколков в голову и грудь. Его тело не стали увозить, а поместили в подвал.

Нас накормили ужином и велели идти спать. Поговорить вечером нам с Лотаром не удалось. В умывальную комнату постоянно кто-то заглядывал. Засыпая, я вдруг понял, что видел что-важное. Что-то такое было в том, что появился в автобусе первым. Но я никак не мог вспомнить — что именно.

На следующий день занятия в школе по понятным причинам отменили. Сразу после завтрака курсанты занимались со своими наставниками. И тут, надо признать, доктор Вебер меня удивил. Нет, честно говоря, доктор Вебер мне нравился и мы с ним, кажется, подружились. Но, если честно, к его способностям я относился несколько скептически. Что-то такое у него было, но на занятиях скорее уж я развивал его способности, нежели он мои.

После случившегося с нами доктор Вебер выглядел очень встревоженным. Он велел мне сесть на стул и очень подробно расспросил о событиях в автобусе. Я не помню в который уже раз рассказал все подробно, но вдруг доктор поставил на стол метроном. Запустил его тикать и достал свои часы на цепочке. И тоже начал их раскачивать в такт ударам метронома.

— Пауль, ты понимаешь, как это важно, поймать этих злодеев, — сказал доктор мягко. — Это же настоящие враги! Они очень опасны. Может быть, ты заметил что-то, что поможет их найти, обезвредить…

— Я все рассказал, доктор, я…

Я даже не понял, как это получилось. Вот я сижу в кабинете, и вот я уже в автобусе. И у двери стоит человек в маске с автоматом в руках. А ведь тогда я не испугался. Тогда я очень удивился именно этому автомату. Магазин — в бок. Кажется, у англичан такие во время войны были. Только забыл, как называется. И держал он его как-то странно. Левой рукой за магазин, а правой… Что-то было в правой руке, какая-то мелочь, которая меня удивила. Вспомнил! Вспомнил и поразился, как все просто!

— Пауль, Пауль! Очнись, — позвал меня голос доктора. — Ты что-то увидел?

Я увидел. Наколку. Маленький синий якорь, обвитый цепью. И я эту наколку уже видел.

— Ну, Пауль, что это было? — спросил доктор Вебер, останавливая метроном.

— Ничего, — соврал я. — Просто человек со странным автоматом. Кажется — английским.

Итак, маленький синий якорь. Наколка между большим и указательным пальцем. Подмастерье в автомобильной мастерской. Точно — он! И по росту похож, и голос тоже. Как он петуха дал, когда крикнул: «Кто дернется — застрелю!». Сомнений у меня не было. И выдавать его я, конечно, не собирался. Враг моих врагов — мой друг. И это — не просто подполье, это — разведка. Английский автомат. Английская разведка?

Доктор Вебер перестал меня пытать, спрятал свои часы в карман, попросил быть осторожней и отпустил.

Я вышел на спортивную площадку, сел на лавку, стал думать. А подумать было о чем. Первое, как мне наладить контакт с этим отставным юнгой? Не придешь ведь так просто в автомастерскую и не скажешь: «Привет, ты — британский шпион! Ты чуть не угробил меня в чертовом автобусе. Доставай свою рацию, будем отправлять шифровку Черчиллю. Пусть он Сталину передаст при встрече». Там они меня после такого в той же ремонтной яме и прикопают.

Ладно, с контактом разберемся. Придумаю чего-нибудь. Не меньше меня беспокоил вопрос с Шульцем. Что такого он сотворил, что ему и значок золотой, и шнур на плечо, и лычку на погоны? Вон как на него теперь Аксельбаум ревниво смотрит. Догнал его курсант по званию. А золотые значки в гитлерюгенде давали и вовсе за какие-то особые заслуги. Был повод задуматься.

Конечно, у Шульца был дар. Это несомненно. Как я едва в озеро не сиганул, когда он на меня зыркнул. Что же он такого сотворил, что его Гитлер лично ладошкой по упитанной щечке? Может это быть связано с той рацией, что стояла в кабинете у Лингарда?

И еще у меня был вопрос. В автобусе нас было шестеро. Почему никто из нас не отреагировал на событие своим даром? Вот Михаэль мог бы врезать да так, что стекла из рам повылетали бы. И Клаус, что он только зубами щелкает? Показал бы хоть разок, что он за оборотень.

Тем временем рядом со мной сел Лотар.

— Отпустила, зараза, — сказал он, утирая пот. — Эта фрау меня точно в гроб загонит. Все выспрашивала, не видел ли я этих людей раньше. Но это ладно. Знаешь, что ее интересовало больше всего? Какой был Фриц на ощупь, когда мы его из автобуса тащили.

— Что?

— Да то. Так и спросила, какое оно, мертвое тело, которое только что было живым? Представляешь? Ну что, пойдем навестим Генриха. Хоть расскажем ему о нашем приключении.

Генрих был какой-то странный. Он вроде и слушал нас, но в мыслях был где-то еще.

— Я не хочу туда ехать, — вдруг сказал он. — Я туда не поеду.

— Куда ехать? — удивленно спросил Лотар.

— Туда, где тени ищут свое отражение.

— Какие отражения?

Генрих не ответил, а в изолятор заглянула фрау Лотта и сказала, что нам пора, больному пора проводить процедуры.

— Ерунда какая-то, — сказал Лотар, когда мы вышли. — У теней не может быть отражения. Они же — тени.

Вечером нас вдруг собрали, погрузили в новый автобус, кстати, тоже «Опель-Блиц», только посвежее, и повезли в город, в полицейский участок. Оказалось, это было опознание. Нас парами вводили в комнату, где были собраны какие-то мужчины. Немцы — народ педантичный, старательный, поэтому во время облавы сгребали всех, кто подвернулся. Там их человек двадцать было разного возраста и роста.

Того парня я узнал сразу. Он старательно делал вид, что это все его не касается, что его загребли по какой-то чудовищной случайности.

— Смотрите внимательно, — командовал Лингард, стоя у нас за спинами. — Представьте, что один из них с автоматом, в маске.

Я медленно шел мимо выстроенных вдоль стены мужчин и всматривался им в лица. Когда остановился напротив юнги… подмигнул ему. Э-э-э-э, а выдержка-то у парня слабовата. Он мгновенно побледнел. Тоже мне разведчик — диверсант. Хорошо, что Лингард, шедший следом, отвлекся.

— Нет, здесь нет никого похожего, — сказал я, когда дошел до конца шеренги. — Я же говорю, они в масках были.