За неделю все вроде успокоилось. Нас перестали таскать на допросы-беседы по поводу нападения, снова начались занятия. Феликс Шульц в связи с повышением в звании был повышен и в должности, теперь он числился помощником командира отряда и в строю теперь был в первом ряду с Юргеном. За ними шагали Лотар с Михаэлем, мы с Клаусом теперь были замыкающими. Про свои заслуги Шульц не рассказывал. Но почти каждый день его вызывали в кабинет Лингарда, где они запирались довольно надолго.

Я же обдумывал план, как выйти на юнгу и на его подполье. Или на его шпионскую сеть. Надо было еще учитывать, что охрану школы усилили — теперь у ворот усадьбы помимо охранника дежурил солдат с карабином, для которого построили будку с крышей. Охранник по фамилии Краузе продолжал совмещать охрану с должностью дворника, но за ворота теперь без разрешения Лингарда или Хоффмана никого из курсантов не выпускал.

Конечно, для нас, пацанвы это препятствием не было. И хотя дыру в заборе, к которой была протоптана тропа, заделали, но Клаус сообщил, что нашел еще две «дыры». И охотно нам ее показал. Одна была расположена особо удачно — через нее можно было прямиком добраться до лесного озера, откуда была дорога к городку. Сама «дыра» была незаметна, надо было просто знать, какой прут в ограде отодвинуть.

Так что до города и до мастерской я добраться мог, но вот как именно установить контакт с юнгой так и не надумал. Хотя в скором времени мне стало не до юнги…

Вечером в усадьбу из Берлина вернулся Лингард. И приехал он весь какой-то возбужденный. И сразу направился в кабинет к Хоффману. И у них состоялся серьезный разговор. Даже в коридоре было слышно — насколько серьезный. Начальники сорвались на крик.

Клаус воспользовался тем, что герр Баумайстер опять задремал за преподавательским столом, и потихоньку проскользнул в коридор — подслушивать.

— Говорили про какие-то тени, — рассказал Клаус на перемене. — Лингард говорил, что Зиверс о чем-то лично распорядился, а Хоффман возражал, что мы еще не готовы, что контактер еще не оправился, и хватит одного трупа. А Лингард стал кричать, что есть еще доброволец и какая-то кукла, и что контактер довольно уже отлежался.

Я заметил, что при упоминании «трупа» и «куклы» Шульц как-то побледнел и от нас отошел.

Утром нас разбудил не крик Аксельбаума: «Отделение, подъем!», а громкий топот ног в коридоре и какие-то тревожные крики. Мы проснулись, стали подниматься, прислушиваясь к шуму. За окном было еще темно. Клаус отправился на разведку. Вернулся вместе с доктором Вебером, дежурившим этой ночью по школе.

— Так, ребята, собирайтесь, пойдем искать, — сказал доктор торопливо.

— Кого?

— Генрих Штрайх сбежал из изолятора. И лучше бы нам его самим найти. Лиингард собрался вызвать из города полицию и собак. Через ворота Генрих не выходил. Есть идея, куда он мог деться?

Генриха мы нашли застрявшего в усадебной ограде. Он пытался пролезть через старую дырку, но охранник намотал там колючей проволоки, вот он и застрял в темноте. Он сильно замерз и сильно поцарапался. Но когда мы стали его освобождать, он начал сопротивляться и кричать, что не вернется обратно. Плакал и просил нас его отпустить. И лишь когда появился Лингард, вдруг затих

— Переоденьте его и ведите в медчасть, — приказал Лингард доктору Веберу. — Это все ваше слюнтяйство!

Потом повернулся к нам:

— Быстро завтракать, и в автобус. Аксельбаум, распорядитесь, чтобы курсантам выдали теплые куртки. И для этого тоже прихватите чего-нибудь.

«Этот» как-то сник, покачнулся и мы с Лотаром едва успели подхватить Генриха подмышки. Так и довели до медкабинета, где фельдшер Лотта залила его глубокие царапины зеленкой, йодом и облепила пластырем. Поставила ему укол от столбняка.

— Вы еще здесь? — сказал Лингард, заглядывая в кабинет. — Я же сказал — завтракать, и в автобус. А вы фрау, перестаньте с ним возиться. На ногах стоять может? Этого достаточно. И, пожалуйста, оставьте нас. Мне надо с этим юношей серьезно поговорить.

Аксельбаум открыл дверь и приказал нам загружаться в автобус. За рулем сидел новый водитель — молодой парень в форме и тоже с погонами ефрейтора.

На входе произошла какая-то заминка. Когда, наконец, пришла моя очередь подняться в салон, я понял, почему эта заминка получилась. Я увидел, что на полу между сидениями… стоит гроб. Вернее, лежит гроб. И в гробу лежал водитель Пфайфер. Он был в том же френче с медалькой на груди. Рану в его виске замазали какой-то смолой. У него было совершенно бледное с синюшным оттенком лицо, и чуть приоткрытый левый глаз. Смотреть на это было жутковато. И пахло от него очень сильно чем-то медицинским.

Не сговариваясь мы все сели на отдельные сидения к окну, чтобы быть подальше от трупа. Даже Клаус, всегда острый на язык сейчас молчал и старался на тело не смотреть.

Так мы сидели минут десять, потом появился Лингард с Генрихом. Я видел, как штурмбанфюрер вывел Генриха из дверей усадьбы и вел по дорожке к автобусу, придерживая за плечо и что-то ему рассказывая. Куртка на Генрихе была явно ему великовата, и даже кончиков пальцев не было видно из рукавов. Генрих поднялся в салон, равнодушно посмотрел на Пфайфера и сел рядом с его головой.

Лингард удостоверился, что Генрих занял место, повернулся к роттенфюреру.

— Смотри, чтобы не сиганул по дороге в окно, понял? А вы… — Он повернулся к нам. — Сегодня вы должны доказать, что не зря ели свой хлеб. Германия надеется на вас.

В этот момент Феликс Шульц… заскулил что ли. Он поднял руку, словно просил слова или просто зиганул. Лингард ласково ему улыбнулся и сказал:

— Все будет хорошо, мой мальчик, все будет хорошо…

И вышел из автобуса. Сел в свой «Хорьх».

Когда автобус тронулся, Генрих посмотрел на мертвеца, вдруг повернулся к нам с Лотаром и сказал:

— Когда наступит тьма, и тени подойдут вплотную, держитесь друг друга и держите остальных.

И я понял, куда едет автобус. Ведьмина Роща в Чертовом лесу под Бернау. Видно, мне придется опять туда заглянуть. И Генриху тоже.

Действительно, мы приехали на то же самое место. Там на поляне, оцепленной десятком автоматчиков, уже ждал «Хорьх» Лингарда и еще несколько машин. Одна была грузовая, с будкой и решетчатым окошком в задней двери. Обычно в таких перевозят арестантов. Видимо, так оно и было, около будки стояли охранники в форме тюремных надзирателей.

Водитель нашего автобуса открыл заднюю дверь. На покойника в гробу посмотрел опасливо и сразу же вернулся обратно, за руль. Аксельбаум скомандовал: «К машине», мы вышли и построились. Тем временем солдаты, стоявшие в оцеплении, вытащили гроб из автобуса и поставили его на траву.

Я заметил, что около легковых машин стояли люди эсесовской форме и в черных плащах. Судя по обилию дубовых листьев в петлицах — сплошь высокие чины. Лингард что-то торопливо им объяснял, те слушали и о чем-то переспрашивали, уточняли. Прозвучало громко: «Школа в Штеглице», офицеры обернулись, с интересом посмотрели в нашу сторону и как по команде посмотрели на часы. Кажется, кого-то ждали.

Оказалось — съемочную группу. Подъехала большая черная машина с символикой Берлинской Олимпиады на бортах, за ней длинный черный «Мерседес». Лингард первым к «Мерседесу» подскочил и открыл дверь. Из машины вышла молодая женщина, она подошла к офицерам, заговорила с ними. Раздался смех.

— Кто эта дама? — спросил Михаэль.

— Лени Рифеншталь, идиот! — сразу же сказал Феликс Шульц. — Она — любимый режиссер фюрера.

— А я думал, режиссер — это мужик, — пробасил Михаэль. — И еще… Сам ты идиот…

Я улыбнулся, хотя весело мне совсем не было.

— Снова туда? — спросил меня Лотар, кивая в сторону леса.

Я кивнул и молча указал рукой направление, в котором находилась поляна.

— Тяжелое место, — сказал Лотар и посмотрел на Генриха. Тот стоял спокойно, только был очень бледен. С этой вот бледностью и в длинной не по размеру куртке с длинными рукавами он напоминал Пьеро из театра Карабаса.

— Что они хотят от нас? — спросил Лотар Генриха тихо.

— Он хочет выпустить тени из сумрака, — ответил Генрих так же, без всяких эмоций. — И показать это ему.

— Но зачем здесь труп?

— Именно для этого, — сказал Генрих.

Тем временем телевизионщики уже устанавливали большую камеру на специальную тележку и подключали кабели к специальным штекерам в бортах киношного фургона. Видимо, с нее собирались снимать… Они что, решили снимать в самой Ведьминой роще? Впрочем, чего уж тут удивляться?

К тележке с камерой стал оператор и подал знак. Лингард быстро подошел к нам и велел построиться. Сам встал чуть сзади Генриха и положил ему руку на плечо. Двое из съемочной бригады потащили тележку, оператор стал снимать. Все очень подробно: нас в строю, Пфайфера в гробу, отдельно — господ офицеров, к которым быстро присоединился Лингард, автозак с решеткой. Тем временем охранники открыли его дверь и вывели наружу человека в полосатой робе. Руки в наручниках, на ногах — кандалы с цепью. Я рассмотрел его лицо. Так, ничего такого, вполне заурядная физиономия. Чего он такого натворил, что его так?

— Это бременский душитель, — сказал Клаус громко. — Я про него читал в газете. Он задушил двенадцать женщин, в том числе свою жену и тещу. Его должны были повесить еще в прошлом году.

— Чую, его ждет кое-что похуже, — вдруг сказал молчавший всю дорогу Юрген и криво улыбнулся. — Да и нас тоже.

— Да зачем нас вообще сюда всех привезли? — сказал, а точнее простонал Клаус. — Мне и в прошлый раз хватило. А теперь она еще сильнее стала. Я загривком чую, у меня мурашки по спине величиной с таракана. Ведь в прошлый раз было ясно, что из нас только Пауль с этой штукой может справиться.

Шпарвассер указал пальцем на меня. Кажется, только что Клаус высказал то, что думали все остальные. С чего бы еще они все так на меня уставились? Разве что Генрих так же безучастно смотрел перед собой.

— А вы, господа роттенфюреры, думаете за нашими спинами отсидеться? — повернулся Клаус к Аксельбауму и Шульцу. — Так это зря. По всему нам вместе в эту темень идти.

Аксельбаум промолчал. Пожалуй, впервые староста не поставил ретивого Клауса на место. И я понял почему. Аксельбаум до чертиков боялся! Пожалуй, даже больше, чем остальные, уже побывавшие у поляны. Что касается Феликса, то у него даже губы побелели. Он постоянно смотрел в сторону Лингарда, словно надеясь, что тот позовет его к себе и избавит от всех этих страхов.

— Все пойдут, — сказал Генрих, — в этом весь смысл. Но сегодня — не опасно. Сегодня — с жертвой.

Теперь все посмотрели на Генриха.

— С какой жертвой? — осторожно спросил Юрген.

— Там жертва, — указал Генрих на группу офицеров.

И я, кажется, эту жертву увидел. Один из офицеров почти не участвовал в разговоре, и не имел дубовых листьев на погонах. По одному ромбу в петлицах — шарфюрер. Лейтенант, если по-армейски. И черный плащ у него был попроще. И он словно услышал, что говорят о нем, повернулся в нашу сторону. Я смог его хорошо рассмотреть.

Лейтенант был молод, высок, голубоглаз и волосами белокур. С мощным волевым подбородком. Когда поступила команда от режиссера: «Снято!», он снял плащ, бросил на руки подбежавшего солдата, повернулся и направился к просеке. Но его остановил человек, вышедший из прибывшей машины.

Человек был в странном одеянии, в каких-то бусах на шее, и вообще весь увешанный амулетами. Это был Зиверс. Я узнал его только по усам.

Зиверс остановился напротив лейтенанта и начал водить у него перед лицом руками и совершать прочие жесты. Кажется, он совершал какой-то языческий ритуал. Закончив с лейтенантом, он повернулся к офицерам у машин и громко крикнул:

— Господа, все готово! Начнем же…

Тот, что был с генеральскими погонами, не стал тянуть и дал команду «выдвигаться к объекту».

Это была странная процессия. Впереди телевизионщики тащили по просеке тележку с оператором и камерой, снимавшей «задом наперед». Прямо за тележкой на камеру шел шарфюрер, за ним генерал и офицеры. За офицерами солдаты несли гроб с Пфайфером. Но Зиверс вдруг рассердился, раскричался и велел пропустить сначала душителя в кандалах. Того довольно грубо подтолкнули, он подхватил цепи и, звеня, двинулся за лейтенантом. Солдаты снова подняли гроб и понесли его по тропе, а за ними уже двинулись мы в колонне по двое. Замыкала процессию единственная присутствующая здесь женщина — режиссер Лени Рифеншталь.

Зиверс командовал процессией со стороны.

«Войдет пусть первым вольный, кто вызвался сам, с почетной свитой из воинов достойных! За ним — невольный, кого ведут в цепях по принужденью. За ним погибший, чей выбор знать не можем, — нараспев начал читать Зиверс, сверяясь по какому-то древнему свитку. — Отроки, чьи помыслы чисты — избранники из многих, за ним последуют в почетном карауле. И сзади женщина, способная к деторожденью, как сущего венец, сама в серебряном венце».

Мы прошли мимо завывающего Зиверса по тропе, «способная к деторожденью» Рифеншталь получила от медиума тоненький ободок белого металла с припаянной серебряной фигуркой лани. На Зиверса Лени посмотрела с опаской, но венец на голову послушно надела и двинулась за нами по тропе.

Мы миновали по просеке чащу и снова вышли на поляну. Впереди показались первые изогнутые деревья. Воздух сразу словно потемнел и стал какой-то тягучий. Я услышал сзади какой-то странный звук. Обернулся. Это Рифеншталь увидела Ведьмину рощу и теперь не могла скрыть своего профессионального восторга.

— О, боже, это грандиозно! — выдохнула она. — Он должен увидеть это!

Меж тем приготовления к церемониалу на поляне перед рощей шли вовсю. Там, всего в двух десятков шагов от черной травы теперь было оборудовано что-то вроде каменного алтаря с установленным во главе деревянным истуканом. Морда у истукана была зловещая, рот полуоткрыт, зубы блестели, кажется, они были сделаны из серебра.

К истукану вплотную подтащили тележку с камерой. Оператор принялся снимать. Солдаты по команде Лингарда поставили гроб у алтаря и поспешно отошли к краю поляны.

Признаться, я мало чего понимал. Все это было очень странно! Лингард, конечно, не гений, но и не полный же идиот! Он же видел своими глазами, насколько это опасно. И он знал, что это может сотворить. Что уже сотворило с Генрихом. Или… это их устраивало? И Лингарда, и Зиверса. Не зря же «Аненербе» бросило все лучшие силы на изучение этого места силы.

И сейчас, днем, выглядела Ведьмина роща довольно зловеще. Даже отсюда было видно, как меж скрученных и скорченных деревьев начали закручиваться серые смерчи. Пока еще не особо крупные, но кажется, они уже почувствовали свежую кровь.

И я тоже почувствовал, но несколько иное… С тех пор, когда я впервые здесь оказался, место силы стало еще сильнее. Это точно! Но… Но тогда, в прошлый раз меня пугала неизвестность. Сейчас страха не было совсем. Совершенно!

В это время со стороны алтаря раздался какой-то рев и глухие удары. Это один из солдат стал не очень умело дуть в охотничий рог, а второй — ритмично бить колотушкой в подобие барабана. Значит, еще и музыкальное сопровождение предусмотрено. К музыкантам присоединился третий с подобием свирели. Тоже начал в нее дуть. Никакой стройности в музыке я не заметил, но неожиданно эта какофония действенно отразилась на происходящем в роще. Смерчи меж искривленных деревьев стали толще, они начали медленно двигаться в нашу сторону.

Видно, только этого и Зиверс и ждал. Пришло время для жертвоприношения.

Не знаю, какой уж сценарий нарисовали Зиверс с Лингардом для церемонии, наверное, все это планировалось как-то торжественно. Но получилось — не очень.