ГЛАВА 3

Уркот видел людей мужского пола без покрывал. Несколько лунных циклов назад, когда он и его племя впервые прибыли в Калдарак, он даже мельком видел обнаженную Айви на этом самом месте. Она отбросила то, что люди называли скромностью, задолго до того, как они пришли сюда.

Но у Келли он видел только намеки на тело, скрытое под одеждой, дразнящее его своими изгибами и мягкостью. Он никогда не видел ее совершенно обнаженной.

До сих пор.

Сине-зеленый свет огней отражался в каплях воды на ее упругой смуглой коже и длинных вьющихся темно-каштановых волосах, отчего казалось, что она усыпана звездами. Келли пошевелилась, слегка повернувшись к нему, и запрокинула голову. На ресницах ее закрытых глаз заблестело еще больше капелек.

Уркот оставался неподвижен, как камень. Он боялся пошевелиться, боялся дышать, боялся, что если он моргнет, она исчезнет. Все, что он мог делать, это смотреть на прекрасное зрелище, открывшееся перед ним.

С тихим вздохом Келли подняла руки и провела ладонями по волосам, смывая с прядей вспененный чистолист. Его взгляд зацепился за большой, пухлый холмик ее груди и более темный кончик на ее вершине.

На что были бы похожи ее груди на ощупь? Были бы они такими же мягкими, какими кажутся?

Его пальцы сжались от желания выяснить.

Всю свою жизнь он работал с неподатливым камнем, но сейчас ничего так не жаждал, как ощутить, как податлива плоть Келли под его пальцами, ощутить прикосновение ее нежной кожи к своей твердой, грубой шкуре, почувствовать, как ее тепло проникает в него.

Его пристальный взгляд опустился, чтобы проследить за потоком мерцающей воды вниз по ее телу, остановившись на изгибе ее задних конечностей. Попка, как называли это люди.

Для него она должна была быть просто еще одной странной частью человеческого тела, в лучшем случае диковинкой. Но он был очарован попкой Келли с тех пор, как она исполнила свой победный танец после победы над ним в «бросании камней» целую жизнь назад в Яме. Задолго до того, как он смог понять хоть что-нибудь из ее слов.

Даже если тогда он не знал значения ее слов, то, как она двигала телом, бедрами, очаровало его.

Теперь ее попка была открыта для него, позволяя увидеть, какой сочной и мягкой она была повсюду.

И теперь Уркоту открылось кое-что еще — отметина на правой стороне задней части ее тела, прямо над плещущей поверхностью воды.

Его глаза сузились.

На ее коже между двумя символами, называемыми сердечками, были человеческие буквы.

Келли снова задвигалась, покачивая бедрами и продолжая споласкивать волосы, но Уркот не мог оторвать глаз от этой метки. У самок вриксов не было естественных отметин, и вид одной из них на коже Келли вновь разожег это страстное шевеление в его животе. Ощущение разгоралось, распространяясь вниз по его стволу, который пульсировал за щелью.

Каждая частичка ее тела молила о его прикосновении. Он знал, что его руки идеально поместятся вокруг ее талии и на изгибах бедер, знал, что ее груди наполнят его нетерпеливые ладони.

Уркот сжал трясущиеся руки, сдерживая прилив желания. Его член набух, толкаясь внутри щели.

Угрожая вырваться наружу.

Сверкая глазами, он крепче прижал застежки к шкуре, чтобы не выпустить стебель наружу.

Келли повернулась к нему лицом, и его взгляд упал на щель между ее бедер, где изнутри виднелись более темные складки плоти.

Его желание усилилось восьмикратно, и он прижал застежки к щели достаточно сильно, чтобы почувствовать, как их кончики впиваются в шкуру. Дрожь сотрясла его тело.

Это было желание, потребность, непохожая ни на что, что он когда-либо испытывал. Инстинкт, да, но это было гораздо больше. Это была она. Его Келли. Он никогда никого не хотел, никогда не жаждал так, как ее.

И это была не просто потребность прикоснуться к ней.

Ему нужно было овладеть ею. Взять ее тело в свои руки, завернуть в свой шелк и засунуть свой стебель в ее щель.

Заявить о своих правах на нее.

Резкий вздох Келли прорвался сквозь его похотливую дымку. Взгляд Уркота метнулся вверх, чтобы встретиться с ее широко раскрытыми карими глазами, которые казались еще темнее из-за полумрака пещеры.

— Дерьмо! — она быстро скрестила руки на груди и нырнула в бассейн, пока ее груди не погрузились в воду.

Неприятное ощущение пробежало под шкурой Уркота. Покачав головой, он шагнул вперед, но тут же остановился. Он поднял руки, соединил предплечья вместе и изо всех сил попытался подобрать правильные слова по-английски.

— Спокойно, самка, — его глубокий голос вырвался из груди, эхом разносясь по комнате.

Она прищурила глаза и подалась к нему, оставаясь под водой.

— Уркот?

Он кивнул.

— Извини. Я не хотел тебя напугать.

Келли усмехнулась.

— Ты просто застал меня врасплох. Я не ожидала, что кто-нибудь придет сюда так поздно.

Уркот защебетал, опуская руки.

— Вот почему я пришел. За тишиной.

— Ох. Я почти закончила. Я могу поторопиться, чтобы ты мог побыть здесь один.

Внутри у него все сжалось при мысли о том, что она умчится прочь. Всего несколько минут назад одиночество в этом месте было приятной идеей, но теперь оно было больше, чем Уркот мог вынести.

— Останься. Пожалуйста.

— Ничего страшного. Я здесь уже некоторое время, и, наверное, вся сморщилась как чернослив.

— Но кто поможет, если я утону, как камень, когда зайду в воду?

Ее смех был подобен музыке, проникавшей прямо в его сердца и наполнявшей их.

Губы Келли растянулись в широкой улыбке, обнажив ровные белые зубы. От этого выражения на ее щеках появились крошечные, очаровательные углубления — ямочки.

— Глубина бассейнов всего несколько футов. Даже если ты сядешь, большая часть твоего тела все равно останется над водой.

Она подошла к краю бассейна, ее улыбка приобрела дразнящий оттенок, когда она посмотрела на него снизу вверх.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы я осталась, потому что я тебе нравлюсь.

Сам того не желая, он придвинулся к ней ближе, привлеченный чем-то, чего не мог ни увидеть, ни понюхать, ни потрогать, ни услышать — нитью из такого тонкого шелка, что она была невидимой, протянувшейся от его сердец к ее. И он почувствовал, как она притягивает его, проникнув в самые глубокие уголки его души.

Его жвалы приподнялись.

— Ты мне нравишься больше всех.

— Хa! Я знала, что я твоя любимица.

— Ты не должна рассказывать остальным. Они будут… ревнить?

Она со смешком покачала головой.

— Так странно слышать это слово от тебя. Но я ни за что не сохраню это в секрете. Я собираюсь ткнуть этим в лицо Коулу, — ее улыбка погасла, когда она встретила его взгляд. — На самом деле, ты уверен, что хочешь, чтобы я осталась? Я знаю, каково это — хотеть побыть одному. Я не обижусь.

— Останься, Келли, — он положил руку на каменный бортик у края бассейна, так близко, как только мог заставить себя приблизиться к ней. — Это все остальное — от этого я хочу побыть в одиночестве.

Черты ее лица смягчились, и она кивнула. Вода закапала с ее руки, когда она подняла ее и показала на него пальцем.

— Почему ты весь… белый?

— Камни упали в пещере и подняли большую пыль.

Губы Келли приоткрылись в судорожном вздохе.

— О Боже, ты в порядке?

Уркот кивнул и постучал себя кулаком в грудь.

— Только грязный.

— А остальные? Никто не пострадал?

— Никто не пострадал, слава Копателю, — он едва подавил дрожь, когда мысли о том, что могло произойти, закружились в его голове.

— Хорошо, — она мгновение изучала его, и ее взгляд, казалось, проникал прямо в смятение, скрытое внутри него, прежде чем отошла от края бассейна. — Давай, здоровяк. Залезай в воду.

Он не мог выразить, как был благодарен ей за то, что она не стала расспрашивать его дальше. Она явно знала, что что-то не так, знала, что он нес какое-то бремя, но она просто… давала ему пространство.

И он не мог отрицать, что то, как она назвала его здоровяком, вызвало еще больше жара внизу живота… хотя еще больше ему понравилось, когда она произнесла его имя.

Положив свои вещи рядом с ее на край бассейна, Уркот шагнул в воду. Он направился к небольшому водопаду, которым воспользовался, чтобы смыть пыль с волос и шкуры. Теплая вода расслабила его мышцы и уняла боль.

Уркот некоторое время стоял неподвижно, позволяя потоку омывать его. С каждым мгновением, проведенным рядом с Келли, он чувствовал себя немного увереннее, немного больше самим собой.

Все были в порядке. Все было в порядке. Причин для тревоги не было; худшее не произошло.

Наконец, он отступил назад, подняв руки, чтобы вытереть воду с лица. Капли брызнули из ноздрей, когда он выдохнул. Хотя вода никогда не смоет постоянную каменную пыль, покрывавшую его пальцы и кончики ног, было приятно, что остальная часть шкуры по большей части свободна от этой грязи.

Когда он вдохнул, теплый влажный воздух наполнился свежим запахом чистолистьев.

Он снова повернулся к Келли. Она стояла лицом к нему, проводя ладонями по рукам и телу, чтобы протереть кожу пенящимся чистолистом. Ее густые волосы по мере высыхания становились все более кудрявыми. Ему страстно хотелось запустить в них руки, почувствовать, как эти локоны обвиваются вокруг пальцев.

Его взгляд опустился, следуя по изящной линии ее позвоночника вниз, к бедрам, пока снова не остановился на ее заднице. Он не мог не изучать эту маленькую отметину. Люди показали ему некоторые из своих букв, но, в отличие от Рекоша, Уркот изучил их недостаточно, чтобы понять.

— Что это значит? — спросил он.

Келли положила использованную шелуху от чистолистьев на край бассейна, прежде чем взглянуть на него через плечо.

— Что значит что?

Уркот указал на ее зад.

— Метка.

Она моргнула, нахмурив брови.

— Метка? — ее смущенный взгляд проследил за его жестом. Затем ее брови взлетели вверх. — О! Оооооо…

Усмехнувшись, она приподняла бедро и указала на отметину у себя на заднице.

— Ты имеешь в виду это? Я совсем забыла, что она у меня вообще есть, — прикрывая грудь левой рукой, Келли повернулась к нему и выгнула бровь. — Уркот, ты пялился на мою задницу?

Он склонил голову набок.

— Да.

У Келли отвисла челюсть, когда она уставилась на него. Затем она рассмеялась.

— Вау. Ладно. Ты прямолинеен.

— Нет, я Уркот, — он приподнял жвалы в улыбке.

На ее губах играла улыбка, когда она ответила:

— Да, ты убедился, чтобы я знала это.

Уркот точно знал, о чем она говорит. Во время их перехода через болото, когда они убегали из Такарала от Зурваши, на волосы Келли приземлилось насекомое. После того, как он убрал его, она поблагодарила его, назвав большим парнем. Но он хотел услышать свое имя из ее уст. Ему нужно было его услышать.

Он вспомнил упругость ее кожи под пальцами, когда держал ее за подбородок, вспомнил, как двигались ее мягкие губы, произнося его имя. Он вспомнил перемену внутри себя, биение своих сердец, все еще свежее желание, которое расцвело в тот момент.

— Твоя метка, — повторил Уркот.

— Ты такой властный, — сказала она, приподнимая бедро, чтобы он мог лучше рассмотреть ее задницу. Сине-зеленый свет, отражающийся от воды, подчеркивал ее влажную кожу. — Это называется татуировка. Мы с ними не рождаемся, как ты со своими отметинами. Они делаются иголками и чернилами, чтобы навсегда оставить отметины на коже. Я сделала ее когда мне исполнилось восемнадцать. Это был… тайный акт неповиновения против моих родителей. Хотя они так и не узнали, что я ее сделала.

— Неповиновение? — Уркот осторожно повторил.

— Это значит идти против чего-то. Как ты выступил против Зурваши.

В его груди зазвучал низкий гул.

— Ты пошла войной на своих родителей?

— Ладно, возможно, это было не лучшее сравнение. Скорее, я вела себя вызывающе. Мои родители были против того, чтобы я и мои братья делали татуировки. Они всегда хотели, чтобы мы выглядели наилучшим образом, потому что наша внешность отражалась на них. Итак, в тот момент, когда мне исполнилось восемнадцать, я сделала татуировку там, где ее никто никогда не увидит, потому что я этого хотела.

Уркот мало что понимал в мире, откуда пришли люди, и большая часть того, что он узнал от Келли и других, лишь вызвала у него новые вопросы. Теневые охотники иногда украшали себя шелком, золотом, кожей и бусами — гораздо чаще во времена правления Зурваши, — но никогда намеренно не оставляли постоянных отметин на своей шкуре.

— Люди предпочитают отмечать себя таким образом? Почему?

— Есть много причин. Некоторые люди делают татуировки из-за культурных или духовных традиций. Другие делают их в качестве способа самовыражения или просто потому, что им что-то нравится. Это искусство.

Он снова пробежался глазами по метке. Несмотря на его любопытство, было трудно удержаться от того, чтобы не полюбоваться ее задницей во всей ее полноте.

— Что означает твоя татуировка?

Келли издала тихий смешок.

— Ммм… Имей в виду, что я была молода, когда делала ее, и хотела чего-то с намеком на запретность. Что-то вроде маленького грязного секрета.

— Скажи мне.

— Здесь… написано шлепни меня.

— Объясни.

— О Боже мой, — простонала она, запрокидывая голову. — Не могу поверить, что собираюсь это сделать.

Когда Уркот собирался спросить, что она имеет в виду, Келли подняла голову и повернулась к нему боком, держа руку прижатой к груди. Она встретилась с ним взглядом, и теперь в ее глазах была застенчивость.

— Я, э-э, думаю, проще просто показать тебе, — сказала она.

Затем она хлопнула себя рукой по заднице.

От удара раздался резкий хлопок. Ее плоть подалась под ударом, заметно дрожа. Уркот мог только смотреть и держать руки по бокам, сжав кулаки, не в силах пошевелиться.

Боги, как же ему хотелось взять ее за попку и почувствовать, как она поддается его ладоням.

Ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы произнести хоть какие-то слова.

— Ты… хочешь, чтобы тебя ударили?

Она ткнула в него пальцем, и их взгляды встретились.

— Не осуждай мои кинки.

Жвалы Уркота опустились.

— Ч… что? Я не знаю кинка.

Усмехнувшись, Келли покачала головой.

— Ты меня убиваешь, здоровяк, — она провела пальцами по волосам. — Кинк — это то, что кто-то находит сексуально возбуждающим.

Это означало…

Его глаза расширились, и член снова зашевелился в щели.

— Ах…

Она отвернула лицо, и казалось, что она смотрит куда угодно, только не на него.

— Такая порка на самом деле не является ударом, который причиняет боль. Я имею в виду, это может быть больно, но может быть приятно, когда все сделано правильно, — ее глаза снова встретились с его. — Действительно, действительно приятно.

В ее взгляде было что-то, чему Уркот не мог дать названия, что-то, что взывало к нему. Он неправильно истолковал ее слова, выражение ее лица, или… или она смотрела на него так, как будто хотела исследовать этот кинк вместе с ним?

Нет, этого не могло быть. Зачем ей этого хотеть? С чего бы ей хотеть, чтобы его большие, грубые, неуклюжие руки касались ее нежной кожи?

Но даже малейшей вероятности того, что она хочет этого, что она хочет его… этого было достаточно, чтобы усилить его страстное желание и сделать его горячее, чем вода, в которой он стоял.

— Я … запомню, — прохрипел он. Как мог его язык казаться таким сухим, когда воздух был таким влажным?

Келли прочистила горло.

— Что ж, на сегодня я устроила тебе достаточно шоу. Теперь… — она покрутила пальцем в воздухе.

Уркот моргнул.

— Теперь?

Она рассмеялась.

— Повернись, Уркот, чтобы я могла выйти.

— Ах, да. Скромность, — он отвернулся от нее и направился к краю бассейна, где оставил свои вещи. Он не позволял себе оглядываться назад, как бы ему ни хотелось это сделать. Должно было быть достаточно того, что он увидел раньше.

Он взял чистолист и, заставляя себя не смотреть в сторону Келли, подошел к тому месту, где она стояла, когда он впервые появился. Уркот откинул голову назад и позволил падающей воде окатить себя каскадом. Когда он выпрямился, то смял несколько чистолистьев и втер их в волосы.

Все это время он слышал тихие звуки того, как Келли двигается в воде, умываясь.

Он не хотел смотреть. Но мысленным взором он видел, как ее руки скользят по телу, лаская кожу, разминая груди. Его ладони покалывало от страстного желания схватить ее. Шлепнуть по заднице, как это делала она, почувствовать, как эта плоть поддается под его прикосновениями. Ему страстно хотелось понаблюдать за ее реакцией — увидеть, насколько возбуждающей была бы для нее порка.

И хотя он не действовал в соответствии с этими желания, мысли все равно имели последствия. Жар в его крови усилился, пульсируя по всему телу, и его стебель заболел, выдаваясь вперед. Он зажал застежки вокруг щели, но не мог быть уверен, что они удержат его член. Это было уже слишком.

Неуверенный в том, что еще можно сделать, он опустился, убедившись, что его щель скрыта под поверхностью воды. Но новое тепло вокруг не ослабило его желания.

Устойчивый и неподвижный, как камень. Таким ему нужно быть, ради себя и Келли. Но это было трудно. Так безумно трудно. Даже если ему удавалось сохранять внешнее спокойствие, внутри происходило так много всего, нарастала, бушевала буря.

Стиснув челюсти, он снова наклонился под падающей водой, чтобы ополоснуть волосы. Он закрыл глаза, погружаясь в темноту, а шум воды заглушил его слух. Но Келли все еще сияла в этой темноте. Она была слишком яркой, чтобы ее можно было потушить.

Напряжение охватило его. Даже в те времена, когда его окутывало брачными запахами самок вриксов, сопротивляться было легче, чем сейчас. Имела ли Келли хоть малейшее представление о том, насколько сильно искушала его, насколько сильно испытывала его самоконтроль?

Уркот тяжело выдохнул через ноздри и медленно вдохнул, сосредоточившись на ощущении, как расширяется его грудь по мере наполнения легких. Запах воды боролся с свежим, сладким ароматом чистолистьев, но в воздухе витал намек на что-то еще, что-то знакомое, что-то, что он никогда не смог бы проигнорировать.

Аромат Келли.

Он был одновременно нежным и землистым, с привкусом утренней росы и сладостью, которая была еще более соблазнительной в своей утонченности. Он вдыхал ее запах много, много раз прежде, но в этот момент все было по-другому. Сейчас, когда он почувствовал ее запах, его желание бушевало, а контроль был на пределе. И этого было почти достаточно, чтобы убедить его оборвать последние нити сдержанности и поддаться инстинкту и потребности.

Сделав несколько медленных вдохов, задерживая каждый, пока не начинало жечь в груди, он, наконец, наклонился вперед. К нему вернулись гулкие звуки текущей воды в большом помещении.

Повернувшись спиной к Келли, он открыл глаза и потер свое тело. К счастью, ощущение собственных грубых рук на шкуре не разжигало его внутреннее пламя, но он не стал рисковать. Он работал так быстро, как только мог, поднимая нижнюю часть тела из воды ровно настолько, чтобы обмыться, прежде чем опуститься обратно, чтобы скрыть свою щель и застежки.

— Могу я… — он поднял руку и покрутил пальцем, как Келли чуть раньше.

Она усмехнулась.

— Можешь повернуться, Уркот.

Он так и сделал и обнаружил Келли сидящей на краю бассейна, скрестив ноги. Она была завернута в белую ткань, скрывавшую большую часть ее тела. Как бы сильно он ни жаждал еще раз взглянуть на нее обнаженную, он поблагодарил Восьмерых, что она была прикрыта, потому что даже малейший взгляд лишил бы его контроля.

Она улыбнулась ему и окунула пальцы в открытую баночку с маслом корня лозы, стоявшую рядом с ней, прежде чем провести ими по своим локонам.

— Чувствуешь себя лучше?

Лучше — неподходящее слово. Он, конечно, чувствовал себя… сильнее, по-другому, но чувствовал ли он себя лучше? Не тогда, когда это желание поглощало его. И все же у него не было слов, чтобы выразить ей свои истинные чувства, и он не знал, как бы она восприняла их, если бы он нашел слова.

— Да, — это было все, что он смог заставить себя сказать.

Келли обвела взглядом комнату.

— Думаю, я привязалась к этому месту.

Уркот шагнул к ней, вода тихо плескалась у его ног.

— Привязалась? Я не знаю этого слова.

— Извини. Это значит, что тебе что-то нравится. Сильно. Настолько сильно, что это становится привычкой, от которой ты не можешь избавиться… Навязчивой идеей.

Неужели он привязался к ней?

Он перешагнул через край бассейна и поднял собственную тряпку, чтобы вытереть шкуру.

— Почему ты привязалась к этому месту?

Она набрала еще масла на пальцы и медленно провела ими по волосам, расчесывая спутанные пряди.

— Потому что это как… как пища для души, которую я никогда раньше не понимала.

— С тех пор, как я была маленькой девочкой, все всегда было бегом, бегом, бегом. В детстве меня и моих братьев постоянно перевозили с одного места на другое, в зависимости от того, какие проекты по перестройке дома у моих родителей были летом. Если это было во время учебного сезона, мы оставались у бабушки, чтобы не пропускать занятия. У нас никогда по-настоящему не было стабильного места, где мы могли бы просто жить.

— Мы окончательно остепенились, когда наши родители стали риэлторами, я была уже подростком, но поскольку они работали на рынке дорогой недвижимости, у них были определенные ожидания от меня. Во время их светских мероприятий я должна была быть вежливой, я должна была улыбаться, я должна была быть примерным ребенком, чтобы помочь им хорошо выглядеть. И ни при каких обстоятельствах я не должна была создавать никаких проблем в школе.

Уркот вытер лицо тканью и опустился на землю рядом с ней.

Закрыв банку крышкой, Келли взяла расческу и провела ею по волосам, пока говорила.

— Я должна была успевать в школе, потому что мои родители ожидали лучших оценок, поэтому все мое свободное время было потрачено на учебу, выполнение домашних заданий и любые другие дополнительные занятия, которые помогли бы мне подать заявление в колледж. Я должна была стремиться стать лучшей в классе в колледже, потому что компании обратят на это внимание, когда я начну свою карьеру. А потом меня сразу же затянуло в программу Родной мир для прохождения подготовки. Это было просто… безостановочно. А расти на Манхэттене? Там так чертовски громко. Всюду постоянный шум: машины, гудки, сирены, поезда, люди. Повсюду, — она посмотрела на него, слегка нахмурившись. — Извини. Я просто как бы ушла в свои воспоминания, и ты, вероятно, не понял ни единого слова из этого.

— Я понял два слова, может быть, три, — сказал он с щебетом.

Келли усмехнулась, морщинка на ее лбу разгладилась.

— Примерно так я иногда себя чувствую, когда Рекош тараторит на языке вриксов.

Уркот поднял жвалы.

— Я знаю слова Рекоша, но я не слушаю его. Тебя я слушаю. — он вытянул переднюю ногу и коснулся ее ноги. — Я слышу чувство в твоих словах, даже если я их не знаю.

Его тонкие волоски уловили ее запах, и ему пришлось бороться, чтобы сдержать низкое, одобрительное рычание, когда его желание снова вспыхнуло. Запах чистолиста, исходивший от кожи Келли, не мог замаскировать ее естественный аромат.

Прежде чем он успел убрать ногу, она положила на нее руку и улыбнулась ему.

— Спасибо тебе, Уркот.

Тепло разлилось у него в животе от ее прикосновения. Он осторожно накрыл ее руку своей и поднял, повернув так, чтобы ладонь была обращена вверх. Ее рука так отличалась от его. Намного меньше, с пятью тонкими пальцами вместо четырех более толстых. Тупые ногти вместо черных когтей. Гладкая кожа вместо грубой шкуры.

Он накрыл большим пальцем ее ладонь и провел по одной из линий там, восхищаясь ощущением ее прикосновения.

Несмотря на все различия, их руки были удивительно похожи по форме и функциям. Точно так же, как люди и вриксы были похожи в том, как они думали, как они чувствовали, как они общались.

В том, к чему они стремились…

Уркот накрыл ее руку своей, ладонь к ладони, и его сердца подпрыгнули, когда Келли переплела свои пальцы с его. Его взгляд метнулся вверх и обнаружил, что она наблюдает за ним с мягкой улыбкой.

— Что касается того, какое отношение все это имеет к тому, почему я люблю это место… — держа их пальцы переплетенными, Келли оглядела пещеру. — Когда мы впервые приехали в Калдарак, и Гарахк привел нас сюда, все мои проблемы просто растаяли, как только я вошла в воду. Каждый день с тех пор, как сдохла эта королева сук, я чувствовала что-то вроде… покоя. Никаких ожиданий, никакого давления. Мне больше не нужно притворяться. Я могу просто быть… собой. И все принимают это, принимают меня такой, какая я есть. Но как бы сильно я ни любила тусоваться со всеми, иногда мне просто нужна тишина. И это место идеально подходит для тишины, когда никого нет рядом.

— Я знаю эту потребность, — он нежно сжал ее руку. — Именно поэтому я здесь.

Келли снова обратила на него внимание.

— Я уверена, что в туннелях бывает очень шумно.

Его глаза закрылись, когда звук падающего камня эхом отозвался в его голове.

— Да. Иногда очень шумно.

Она провела большим пальцем взад-вперед по его руке. Уркоту стало интересно, почувствовала ли она его смятение, было ли это прикосновение ее способом успокоить его.

Само ее присутствие было светом во тьме, ведущим его обратно к безопасности, к уверенности, к ней. Но прикосновение Келли было гораздо большим. Оно затопило его теплом, столь же волнующим, сколь и успокаивающим, и породило в его голове тысячу новых желаний. Он был бы счастлив сидеть здесь, держа ее за руку, еще долго после того, как Такарал и Калдарак растворились бы во времени.

— Знаешь, — сказала Келли, — я никогда не хотела заниматься химией. На меня оказывали давление родители.

Уркот открыл глаза и увидел, что она смотрит на их переплетенные руки. Он говорил медленно, чтобы убедиться, что подбирает правильные слова.

— Большинство вриксов учатся делу у родителей. Вот почему я копатель, Рекош — ткач, Телок — охотник. Но некоторые выбирают другое. Сейчас ты здесь. Новый мир, новая жизнь, да? Что ты выберешь?

Она усмехнулась.

— Я имею в виду, что мои степени сейчас практически ничего не стоят, и мне больше не нужно зарабатывать на жизнь. Но… долгое время я хотела быть геологом — это ученый, который изучает землю. Я всегда любила камни и минералы, и в детстве у меня была огромная коллекция кристаллов и драгоценных камней, так что это казалось естественным.

Келли улыбнулась ему.

— Вот почему мне так понравились все те маленькие подарки, которые ты мне дарил.

Он проклинал себя за то, что оставил сумку в своем логове. Это был бы идеальный момент, чтобы подарить ей кристалл, который он нашел сегодня, и это был бы идеальный жест, чтобы наконец облегчить давящую тяжесть в груди.

Щебеча, Уркот провел тыльной стороной пальца по ее щеке, очерчивая линию челюсти, пока не достиг подбородка. Он обхватил его, приподнял ее лицо повыше и наклонился ближе.

— Я найду больше красивых камней для моей прекрасной самки.

Глаза Келли округлились, и ее кожа потеплела.

Только тогда Уркот осознал, что он сказал.

Моя прекрасная самка.

Он предъявил на нее права.

Его собственные глаза расширились. Эти слова вырвались так естественно, без всякой мысли, и они казались правильными. Казались правдой.

Келли не стала упрекать его или отвергать, не отшатнулась и не содрогнулась от отвращения. Вместо этого что-то изменилось в ее взгляде, он смягчился, пока ее взгляд метался между его глазами. Подняв руку, она нежно обхватила пальцами его запястье и улыбнулась.

— Они бы мне понравились, Уркот. И… может быть, я могла бы как-нибудь присоединиться к тебе в пещерах, чтобы исследовать их.

Ужасный холод пронзил его, заставив напрячься все мышцы разом.

Даже при лучших обстоятельствах он счел бы это слишком опасным, но, помня о сегодняшних событиях, он был в ужасе от мысли, что Келли отправится туда. Сейчас он мог думать только о том, что она может пострадать.

Он мог думать только о том, что она может погибнуть.

Слова комом подступили к горлу и застряли в нем, когда он отпустил ее и убрал руки гораздо быстрее, чем намеревался. Он не позволит мыслям о ней в пещере завладеть его разумом. Он рухнет, каждая ниточка в нем оборвется, если его разум продолжит идти по этому пути.

Нет. Он будет держать ее подальше, на поверхности, где безопаснее. Он потерял слишком много вриксов, которые были ему дороги, из-за опасностей под камнем. Он не мог подвергать ее тем же угрозам. Он не мог вынести мысли о мире без нее.

Повернувшись, чтобы схватить свою банку с маслом корня лозы с края бассейна, он открыл крышку и начал втирать масло в грудь и живот. Он заставил себя сосредоточиться на быстрых, грубых движениях своих рук, на ощущении мозолистых ладоней и пальцев, царапающих его шкуру.

— Уркот? Ты в порядке?

— Это небезопасно, — сказал он почти рыча.

Келли вздохнула, и Уркот взглянул на нее как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закатила глаза. Ему было… тревожно, когда люди так делали.

— Вся эта планета небезопасна, — сказала она. — Я могла бы сделать один шаг в джунгли и быть съеденной плотоядным растением.

— Нет.

— Уркот, перестань. Не надо…

— Нет.

Келли фыркнула.

— Я согласна с Рекошем. Ты упрямый.

Руки Уркота замерли, а его жвалы дернулись.

Ну и что, что он упрямый? Если это сохранит в безопасности тех, кто ему дорог, он примет это с радостью.

Он продолжил натирать свою шкуру маслом, изо всех сил стараясь не смотреть на соблазнительную женщину рядом с ним. Но даже если он не смотрел на нее, он всегда ощущал ее присутствие, всегда ощущал невидимую связь, что постоянно притягивала его к ней. Краем глаза он увидел, как она поднялась на ноги.

Кряхтя, он потянулся руками назад, чтобы намазать спину маслом. Как всегда, его массивные руки и широкие плечи делали невозможным достать до большей части спины, заставляя его напрягаться и тянуться.

— Сейчас, позволь мне, — сказала Келли, забирая у него банку. — Иногда можно попросить о помощи.

Не дожидаясь его ответа, она встала у него за спиной, перекинула одну ногу через заднюю часть тела Уркота и оседлала его. Он моргнул, на мгновение ошеломленный. Собрав его длинные влажные волосы, она перекинула их через его плечо. А затем ее мягкие руки оказались на его шкуре, втирая масло, пальцы уверенно двигались по напряженным мышцам.

Теперь все его тело застыло. Он не ожидал этого, никогда не мог ожидать. Покалывание распространилось по коже, когда она втирала масло ему в спину, тонкие волоски на ногах встали дыбом, а глубоко внутри усилилось давление.

Уркот схватил себя за передние ноги всеми тремя руками, сжимая их, как будто это могло притупить ощущения, которые вызывала Келли. Это были не просто ее руки; это был ее вес на его спине, теплая обнаженная кожа ее ног, прижатых к нему, и ее мягкая задница на нем, прикрытая лишь тонким слоем ткани. Ее аромат пропитал его, начиная с ее икр, касавшихся волосков на его ногах.

Никогда за все его годы никто не предлагал сделать это для него. Никогда за все его годы никто не прикасался к нему таким образом.

И это сделала Келли…

Его глаза закрылись, и из него вырвался прерывистый вздох.

Ее руки начали с верхней части его плеч и двинулись вниз по спине. Дрожь пробежала по нему, когда она добралась до основания позвоночника. Его ствол дернулся в щели, и Уркот плотно прижал застежки.

Клянусь глазами Восьмерых. Формирователь, уничтожь меня!

Она подняла руки. Последовало облегчение. Уркот сделал глубокий вдох, желая, чтобы его тело успокоилось, пытаясь вернуть контроль. Келли оказывала ему любезность. Он не ответит на это тем, что впадет в брачное безумие.

Ее скользкая в масле рука вернулась к его телу, к рельефному шраму там, где когда-то была нижняя левая рука.

Сердца Уркота остановились. Когда они возобновили свой ритм, то бились так быстро и сильно, что наверняка вырвались бы из его груди.

Это было больше, чем просто доброта, больше, чем теплое прикосновение друга. В ее нежных руках чувствовались невысказанная забота и тихая близость. То, что она ухаживала за ним таким образом, даже за этой частью его тела…

Его член пульсировал, щель набухла от давления, которое он оказывал, и Уркот застонал низко и глубоко.

— Ощущения приятные? — спросила Келли, лаская и разминая его шкуру.

Он мог только одобрительно хмыкать. И это к лучшему, поскольку единственными адекватными словами, которые приходили на ум, были человеческие, которые он много раз слышал от Коула — да, блядь.

— Хорошо, — ее голос был более хриплым, чем он когда-либо слышал, и звучал гораздо ближе, теплое дыхание касалось его затылка. Она убрала руки. — Все сделано.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать смысл ее слов, пока его тело оплакивало потерю ее прикосновений. Он жаждал, чтобы ее руки коснулись его шкуры, жаждал притянуть ее ближе и положить свои руки на нее.

Перекинув ногу через его заднюю часть, она соскользнула вниз и встала между его согнутых ног.

Уркот резко открыл глаза и повернул к ней голову.

С широкой улыбкой Келли встала перед ним и протянула банку. Он рассеянно принял ее, не в силах удержаться, чтобы не уставиться на Келли в ответ.

— Спокойной ночи, здоровяк, — сказала она, игриво коснувшись его подбородка.

Собрав свои вещи, она вышла из комнаты.

Взгляд Уркота был прикован к пустому входу, через который она покинула храм.

Огонь бушевал внутри него вместе с глубоким, гложущим голодом, который никогда не смогла бы утолить никакая еда. Что-то изменилось внутри Уркота. Что-то пробудилось внутри него. И он начинал понимать, что это уже не успокоить.

Его шкура пульсировала и покалывала. Он почти чувствовал вес Келли на себе, ее руки, скользящие по его спине, ее тепло. Почти… И это только делало желание, которое он испытывал к ней, безграничнее, чем Клубок, и жарче любого пламени.

Возможно, то, что двое его друзей заявили о своих правах на человеческих самок, заставило Уркота задуматься о том, чего ему не хватает. Счастье, которое обрели Кетан, Айви, Рекош и Ахмья, наполнило сердца Уркота радостью, но была часть внутри него, до которой эта радость не могла дотянуться. Пустое пространство, которое невозможно заполнить.

Одиночество, от которого его друзья не могли избавиться.

Думать, что Келли могла бы заполнить его, что она сама захотела бы это сделать, казалось глупым. И все же он не мог отрицать, что и его тело, и сердца реагировали на нее так, что он не мог это игнорировать.

Казалось, этому долгому дню суждено было превратиться в еще более долгую ночь.