Глава 7. Душевные ожоги, осознания и щепотка уязвимости

Сайрон

Ее прикосновение было подобно удару молнии. Нет, молния — это слишком грубо. Это было тоньше, острее. Как если бы в ледяную тишину моего существования вонзили раскаленную до бела иглу и от нее по всем замороженным связям разошлась волна оглушающего, вибрирующего звука жизни.

Чистой, нефильтрованной, дерзкой жизни.

Ее пальцы обхватили мое запястье — место, где под кожей пульсировали линии магических татуировок, скрепляющих мою драконью форму.

Они были маленькими, но удивительно сильными. И жаркими. Не просто теплыми, как дыхание. Они жгли. Будто ее кожа была сделана из солнечного света, а не из плоти.

Я отдернул руку, как от открытого пламени, и странный трепет пробежал от ладони до самого плеча, заставив что-то сжаться глубоко в груди.

“Великолепно, Мортигор, — зашипел внутренний голос, полный саркастического яда. — Ты притащил не просто практикантку в ярком платье. Ты притащил практикантку, которая оставляет на твоей коже ожоги, сама того не зная. Ожоги третьей степени по шкале твоего покоя. Прекрасный прогресс”.

Она стояла передо мной, вся в порыве. Глаза, обычно полные язвительного огня, сейчас пылали чем-то другим — неистовой, самоубийственной решимостью.

Ее пухлые губы, слегка приоткрытые от быстрого дыхания, казались удивительно… живыми на фоне вечных серо-синих тонов этого коридора. Я поймал себя на том, что задержал на них взгляд дольше, чем вообще не следовало бы на них смотреть.

“Черт! — выругался я про себя. — Соберись. Это не холодная оценка ситуации. Это угроза целостности твоего ледяного равновесия”.

— Прошу! Под мою ответственность! — выдохнула она и в ее голосе дрогнула та самая нота, от которой у меня снова екнуло под ребрами. Настойчивость, смешанная с почти детской верой в чудо. Такая же яркая и раздражающая, как и все в ней.

“Ответственность? Какое очаровательно-наивное слово. Ты понятия не имеешь, в какую трясину лезешь, солнечная девочка”, — подумал я, чувствуя, как по руке, схваченной ею, все еще бегут мурашки — странное, навязчивое эхо ее прикосновения.

Я резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, но намеренно не ускоряя шаг. Знал, что она последует за мной. Такие, как она не сдаются. И, черт возьми, именно это меня и будоражило.

Я слушал ее быстрые, цокающие шаги позади. Звук ее туфель по камню был единственным настоящим, живым звуком в этой обители безжизненности.

— Куда мы идем? — спросила она, поравнявшись. От нее пахло чистотой, как после дождя. Я случайно вдохнул этот запах и чуть не потерял рассудок.

— Закрывать твой не в меру активный рот фактами, мисс Саншайн, — процедил я, сводя челюсти. — Раз уж ты рвешься играть в спасательницу, то должна понимать, с чем тебе предстоит иметь дело.

Мы поднялись в мой кабинет. Она вошла и пространство, казалось, слегка сжалось, наполнившись ее присутствием.

Я наблюдал краем глаза, как ее взгляд скользит по стенам из черного льда, по строгим линиям мебели. Не восхищение, не страх — все та же клиническая, аналитическая оценка.

Она изучала мое логово, как экспонат.

“Наверное, уже ставит предварительный диагноз: „Хроническая эмоциональная гипотермия на фоне профессионального выгорания и застарелой вражды с Верховным“. Почти попала в цель”, — с горькой усмешкой подумал я.

Я подошел к шкафу. Ее взгляд сразу же прилип к моим рукам, когда я щелкнул пальцами, разблокировав магический замок. Наверное, следила за движением сухожилий, за игрой света на татуировках.

Почему-то это осознание заставило мои движения стать чуть более четкими, чуть более… демонстративными. Глупость.

— Архив инцидентов, — произнес я, голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал. Достал папку и, вместо того чтобы просто положить ее, шепнул на стол перед ней. Легкий хлопок разорвал тишину. — Читай. Возможно, это охладит твой пыл.

Она осторожно открыла папку, а я позволил себе наблюдать. Как ее брови сдвинулись к переносице.

Как палец с коротко остриженным, чистым ногтем (ничего лишнего, практично) скользнул по строчкам. Как она сглотнула, читая отчет целителя о риске самосожжения.

Ее сочувствие было почти физически ощутимым — теплой, мягкой волной, прокатившейся от нее через весь кабинет. Оно не раздражало. Оно… беспокоило.

Она подняла на меня глаза и в них не было ни торжества, ни укора. Было понимание. И та самая решимость, которая теперь казалась не наивной, а… отважной. Глупой, чертовски глупой, но отважной.

Мой взгляд на мгновение задержался на ее ресницах — они были темными, длинными, и сейчас, когда она смотрела на папку, а потом на меня, они отбрасывали крошечные тени на скулы. Я резко отвел глаза в сторону, к вечным сумеркам за окном.

— Этот ошейник, — начал я и слова давались тяжело, будто я выковыривал их изо льда, сковавшего мне горло, — в первую очередь мера безопасности для него самого. А не для окружающих. Хотя и эта функция, конечно, присутствует.

Признаться в этом ей было невероятно трудно. Это означало показать уязвимость. Не свою, нет. Но показать, что мои методы не идеальны. Что я не всесильный ледяной бог, а просто… смотритель, который не всегда справляется.

— Я нашел его на окраине, — продолжил я, заставляя голос звучать ровно, но он все равно притих. — Маленький. Обгоревший. Он горел изнутри от ужаса и боли. Я выходил его. Пытался научить контролю. Дисциплине. — Я усмехнулся, и звук вышел сухим, как треск льда. — У меня не вышло. Я — эксперт по заморозке. По подавлению. Этот обруч — не цепь. Это костыль. Который не дает ему споткнуться и разбиться вдребезги. Потому что без него… он сгорит. Изнутри.

Я снова посмотрел на нее. Она стояла, прижимая папку к груди и это движение почему-то привлекло мое внимание — защитный жест, но не слабый. Сильный.

Она обнимала чужую боль, как свое дитя. Солнечный свет в ее глазах не погас, а стал другим — сфокусированным, теплым и невероятно твердым.

— Значит, нужно научить его дружить с огнем, — сказала она тихо, но так уверенно, будто это была не гипотеза, а план. — Не замораживать. Направлять. Дать этому пламени… канал. Цель.

— Блестящая идея, — не удержался я от сарказма, но в нем уже не было прежней ядовитости. Была усталость. И какая-то странная, щемящая надежда, которую я тут же попытался задавить. — Почему я сам не додумался? О, наверное, потому что, я потратил два года и все, чего достиг — это снизил количество инцидентов с самовозгоранием. С помощью костыля.

— Дайте мне попробовать, — она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Я почувствовал исходящее от нее тепло. Не физическое, а то самое, энергетическое. Оно будто вибрировало в воздухе. — Я не буду снимать обруч. Не сразу. Но дайте мне поработать с ним. Научить его распознавать, что он чувствует, до того, как это станет пламенем. Найти этому пламени выход. Искусство. Ремесло. Под вашим контролем, если хотите. Если я ошибусь — вы все заморозите. Как всегда.

“Как всегда”.

Эти слова попали точно в цель. Они обнажили всю ограниченность моих методов. Вечную зиму, которую я насаждал вокруг. И в тот момент, глядя на ее лицо, озаренное этой безумной верой, мне вдруг дико, до боли захотелось, чтобы у нее получилось.

Не ради отчета Верховному. Не ради академии. А просто… чтобы это солнце смогло растопить хоть один маленький, замерзший и одновременно обгоревший уголок этого мира.

“Хочу! Очень хочу”, — пронеслось у меня в голове с такой неистовой, неконтролируемой силой, что я едва не сделал шаг навстречу ей. Это было мое желание. Мое личное, глупое, опасное желание.

— Ты понимаешь, что Искрик — не игрушка? — ухватился я за последнюю рациональную соломинку. — И что нельзя сначала дать надежду, а потом развести руками и сказать: “Ой, у меня не получилось!”

— Конечно, понимаю, — кивнула она, сильнее обнимая папку. — Я поговорю с ним. Объясню все. Честно расскажу обо всех рисках.

— Три недели, — выдохнул я, и голос звучал чужим, сдавленным. — Под моим строгим контролем. Первые признаки обратного эффекта — малейший риск для него или для кого-либо — эксперимент прекращается. Навсегда. Обруч не снимается. Это не обсуждается.

Ее лицо озарилось улыбкой. Не просто радостной. Сияющей. Таким светом, от которого в моей ледяной крепости треснули стены. И в этой трещине что-то дрогнуло, забилось — старое, забытое, живое.

— Согласна, — сказала она и ее взгляд на секунду задержался на моем лице, будто ища подтверждения, что это не сон.

Она аккуратно положила папку на стол и пошла к двери. Обернулась и тихо произнесла:

— Спасибо вам.

А потом дверь тихо закрылась. Тишина снова обволакивала кабинет, но теперь она была другой. Она гудела. Гудела эхом ее шагов, ее голоса, ее прикосновения.

Я сжал кулак, все еще чувствуя на запястье призрачное тепло ее пальцев.

— Чертов идиот, — прошипел я самому себе, уставившись в стекло, в котором теперь, кажется, отражалось не только мое лицо, но и отсвет чего-то желтого, яркого, непереносимого. — Куда ты лезешь? Что с тобой происходит?

Но ответа не было. Был только этот странный, незнакомый жар под кожей и тревожное, смутное понимание, что точка невозврата была только что пройдена. Не в ее экспериментах. Во мне.