Глава 8. Аудит всеобщей тоски или первый день практики

Выйдя из ледяной башни Сайрона, я медленно побрела по темному безлюдному коридору. Мне нужно было прийти в себя. А заодно — разобраться в странном вихре, который крутился у меня в голове после того разговора.

Разговора, который был не похож на все предыдущие наши разговоры.

“Почему он мне это все рассказал?” — задалась я мысленным вопросом и стала перебирать варианты.

Вариант первый — циничный: он заранее уверен в моем провале и просто решил подстелить соломку, чтобы потом с ледяным торжеством сказать: “А я тебя предупреждал, Саншайн!”. Вполне в его духе.

Вариант второй — параноидальный: это был тонкий психологический прием, чтобы вызвать у меня симпатию и заставить работать усерднее. Манипуляция высшего порядка.

Вариант третий — совершенно невероятный: он сказал это, потому что… просто не смог молчать. Потому что моя наглая защита Искрика тронула ржавую струну в его ледяной душе.

“Бред, — отмела я третий вариант, спускаясь по скрипучей лестнице. — У него там не душа, а морозильная камера с комплектом острых сосулек вместо чувств”.

Но почему-то именно образ Сайрона, рассказывающего о маленьком дракончике с нехарактерной для него сдавленной интонацией, не хотел уходить из головы.

В его глазах тогда не было насмешки или язвительности. Была усталость. И что-то еще… почти человеческое. От этого становилось как-то не по себе волнительно. И тепло. Одновременно.

“Ладно, Летти, хватит копаться в драконьей психопатологии, — строго сказала я себе. — У тебя есть месяц, чтобы превратить этот сумасшедший дом в подобие учебного заведения. Начинай с малого. С тех, кто хотя бы не шипит при виде твоего платья”.

Мой план был прост: найти самых “социально-подвижных” членов педсостава и выяснить, что у них болит.

Ключевая техника в организационной психологии: дать выговориться. Даже если это будет монолог о том, как ужасно пахнет воздух в мире вообще и в этом коридоре в частности.

Первой “жертвой” моего хитроумного плана стал маг Трепетус. Я нашла его в библиотеке, где он пытался слиться с тенью книжного шкафа, содержащего “Полное собрание пророчеств о неминуемом крахе всего сущего”.

— Здравствуйте, господин Трепетус! — начала я с максимально безобидной улыбкой, садясь напротив. — Я тут осваиваюсь и хотела спросить… Вы не подскажете, где здесь можно найти что-нибудь для письма? Чернила, перья? А то у меня только карандаш и он вот-вот сломается.

Трепетус вздрогнул, озираясь, не подслушивает ли нас кто.

— Шш-ш-ш, — зашипел он. — Говорите тише. Бумага… бумага чувствует неуверенность. А чернила… — он понизил голос до шепота, — чернила в последней партии были слишком… громкими. Они скрипят на пергаменте так осуждающе. Я пользуюсь угольками.

— Понимаю, понимаю, — кивнула я с сочувствием. — Угольки — они такие… тихие. А вообще, работать здесь сложно? Вот в такой атмосфере?

Он беспомощно махнул рукой, указывая на высокие, темные своды.

— Сложно? Это катастрофа! Здесь… здесь нет тишины! — он таинственно наклонился ко мне. — Стены дышат. Пол скрипит с умыслом. А вон тот гобелен с изображением плачущих драконов… — он содрогнулся, — он шепчет по ночам. О тщетности всего сущего. Как после такого сосредоточиться на составлении учебного плана по “Основам пассивно-агрессивного волшебства”? Нужна тишина! Или хотя бы предсказуемый, не осуждающий шум!

— Запишем, — сказала я, делая в блокноте пометку “акустический террор со стороны интерьера”.

Следующей на пути встретилась ведьма Моргана. Она сидела на подоконнике в заброшенной оранжерее и с грустью смотрела на увядший кактус.

— О, это вы, — вздохнула она театрально. — Я как раз думала… Как хрупка жизнь. И как одиноко в этом холодном мире.

— Ужасно одиноко, — с готовностью согласилась я, присаживаясь рядом. — Знаете, а мне вот для отчета нужно… Ну, вы же понимаете. Нужно создать видимость деятельности. Не могли бы вы, как опытный педагог, поделиться… ну, чем-нибудь, что вас здесь искренне радует? Что вдохновляет?

Моргана печально посмотрела на меня.

— Радует? О, милочка, здесь ничто не радует. Разве что… — она задумалась. — Иногда, по большим праздникам, в столовой подают компот. Он напоминает мне о детстве. О болезни. Тогда меня все любили и жалели… А так… — она развела руками, — здесь совершенно не ценят глубину. Я подготовила целый цикл лекций “Смерть как метафора в магии низкого давления”, а аудитория пустует! Разве можно творить в вакууме безразличия? Нужно внимание! Хотя бы немножко!

Я записала: “дефицит зрительского участия и ностальгического компота”.

Затем я набрела на подсобку, откуда доносился оглушительный грохот. Там, посреди разобранных парт и сломанных манекенов для отработки заклинаний, бушевал гном Громобой.

— А! НОВОБРАНЕЦ! — проревел он, завидев меня. — ИДИ СЮДА! ПОМОЖЕШЬ ДЕРЖАТЬ!

Я, недолго думая, схватила указанную им скрюченную железную ножку от стула. Громобой стал яростно колотить по ней молотом размером с мою голову.

— ВИДИШЬ ЭТО?! — он ткнул пальцем в едва заметную трещину. — ЭТО — ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕРЕВА И МЕТАЛЛА! ТАКИЕ ВЕЩИ В МОЕЙ МАСТЕРСКОЙ НЕДОПУСТИМЫ! МНЕ НУЖЕН ПОРЯДОК! А У МЕНЯ ЧТО?! ХАОС! МНЕ ДАЖЕ НОРМАЛЬНО РАЗОГНАТЬСЯ НЕКУДА, ЧТОБЫ ВДОХНОВЛЕННО РУГАТЬСЯ! НУЖНО ПРОСТРАНСТВО! ВОЗМОЖНОСТЬ ДЛЯ РАЗМАХА! — и он широко взмахнул молотом, едва не задев висящую рядом паутину, в которой зашипело что-то маленькое и ядовитое.

Я, пригнувшись, записала: “острая нехватка оперативного простора для продуктивной ярости”.

Последним на сегодня, кого я решила “разговорить”, стал вампир Аларик. Он стоял в самом темном углу бального зала, грустно наблюдая, как пылинки танцуют в луче бледного света из высокого окна.

— Простите за беспокойство, — начала я, приближаясь. — Вы не видели, тут… э-э-э… призрак с игрушкой не пробегал? Мне сказали, он что-то ищет, а я хотела помочь…

Аларик вздрогнул и сделал шаг назад, еще глубже в тень.

— О, нет… То есть, да, мистер Фантом, он иногда здесь бывает… Но я, пожалуй, не лучший помощник, — он виновато опустил взгляд. — Мое присутствие только нагоняет тоску. Посмотрите вокруг: темные тона, пыль, запустение… Это все из-за меня. Я, наверное, излучаю ауру вечного полумрака. Знаете, иногда мне кажется, что если бы стены были чуть светлее… Или если бы где-то висела картина с изображением… не знаю… солнечного зайчика… — он сказал это шепотом, как строжайший секрет. — Но это, конечно, глупости. Простите, что отнял ваше время.

— Вовсе нет, — улыбнулась я, записывая уже в сотый раз суть всех жалоб, только обернутую в разную бумагу:

“ТРЕБУЕТСЯ: меньше мрака, больше света, цвета, уюта, внимания и места для самовыражения”.

Гениально. Проблема была не в них, а в самой атмосфере этого места. В тотальном, всепроникающем унынии, которое душило все живое.

К вечеру я еле волочила ноги. От бесконечных лестниц, от потока чужих эмоций, от необходимости быть постоянно “включенной”.

Усталость была приятной, профессиональной. Пусть я поговорила всего с четырьмя жителями академии, но уже видела контуры проблемы.

Добравшись до своей комнаты, я с трудом повернула ручку и, почти падая, переступила порог. И замерла.

На моей узкой кровати, аккурат поверх серого одеяла, лежал мой старый, потертый чемодан. Тот самый, из общежития Академии Сознания, а рядом с ним стояла картонная коробка.

Первой мыслью было паническое:

“Все. Выгоняют. Не справилась даже за день”.

Сердце екнуло.

Я подошла, щелкнула замки. Внутри, аккуратно сложенные, лежали все мои нехитрые пожитки: несколько скромных платьев (синее в горошек, зеленое в полоску, серое “на всякий случай”), книги, тетради, даже та самая плюшевая сова, с которой я не расставалась с детства, хоть и стеснялась в этом признаться. Все было здесь. Все мое крошечное прошлое.

Я открыла коробку. Внутри лежали два комплекта формы. Не серая мешковина, как я боялась, а добротная, темно-синяя, почти черная ткань.

Практичные брюки и удлиненные куртки с высоким воротом и серебристой отделкой по швам.

Ткань на ощупь была теплой, словно в нее было вплетено заклинание, отгоняющее сырость и холод. На одном из рукавов витиеватым шрифтом был вышит гриф Академии Бессознательного.

Под одеждой скрывалась пара аккуратных ботиночек в цвет формы и единственное, что меня расстроило — это то, что они были без каблука.

Сверху, как вишенка на торте, лежала записка.

“Твои вещи доставлены. Форма стандартная, но ткань зачарована на устойчивость к магии уныния и внезапным понижениям температуры.

Будь благоразумна, Саншайн, и соблюдай меры безопасности. Розовые туфли, сколь бы ни были они эстетически выверены, не являются средствами индивидуальной защиты.

P. S. Если тоска по ярким цветам станет невыносимой — можешь повязать на шею цветной платочек, чтобы не впасть в депрессию”.

Я прочла. Потом перечитала еще раз. И тихо, но от души, рассмеялась, опускаясь на край кровати.

Провела ладонью по теплой ткани формы. Потом потрогала свое синее платье в горошек. Желтое платье, похоже, отправлялся в запас.

И, ложась спать, завернувшись в старое, пахнущее домом одеяло, я поймала себя на мысли, что впервые за этот долгий, сумасшедший день, внутри царила не только усталость и азарт первооткрывателя, но и странное, тихое чувство… почти что безопасности.

Как будто ледяной дракон, пусть ворча и язвя, начал потихоньку раскидывать вокруг меня соломку.

И это было чертовски сбивающим с толку. И чертовски… мило.