Глава 32. Солнце в царстве вечной тоски и документ о свободе

Летти

Проснулась я от того, что мне в лицо светило солнце.

Я открыла глаза, несколько секунд тупо глядя в потолок, пытаясь понять, где нахожусь и в какой реальности. Потом медленно повернула голову к окну. И подскочила на кровати, как ужаленная.

В окно, в то самое окно непроглядной тоски моей ледяной башни в Академии Бессознательного, лился яркий, теплый, наглый солнечный свет.

Он лежал на каменном полу золотистыми прямоугольниками, в которых плясали пылинки. Да, пыль тут тоже водилась, даже в царстве вечной мерзлоты.

Я подошла к окну и выглянула. Небо, конечно, было не голубым, а таким же странным сиренево-фиолетовым, как всегда. Но на нем висело солнце. Настоящее. Желтое. Теплое.

Оно светило так ярко, что даже вечные облака тоски над академией казались просто милыми пушистыми барашками, а не предвестниками экзистенциального кризиса.

Воздух с улицы был теплым. Я открыла створки и высунула руку. Не мороз, не привычный ледяной ветерок — а мягкое, почти весеннее дуновение. Пахло чем-то свежим, влажным, как после дождя. Или как после того, как вековая глыба льда наконец-то решила, что с нее хватит, и принялась таять с величайшим достоинством.

— Что за… — прошептала я, не веря своим глазам.

Быстро накинув поверх пижамы халат, я выскочила из комнаты и помчалась по коридорам. В главном зале уже собралась толпа.

Весь мой блистательный педсостав стоял у огромных витражных окон и смотрел на улицу с выражениями лиц, которые варьировались от полнейшего шока до религиозного экстаза.

Громобой тыкал толстым пальцем в стекло, словно проверяя его на прочность.

— ЭТО ЧТО? — гремел он, но даже его громоподобный голос звучал сбитым с толку. — ЭТО ЧТО ЗА ШТУКА ТАМ НА НЕБЕ? ОНА ЖЖЕТСЯ?

— Это солнце, Гром, — тихо сказала леди Эхо, прижимая к груди свиток. — Я читала о нем в книгах. Оно дает свет и тепло. Но оно не должно быть здесь. Это… аномалия.

— Аномалия, которая пахнет корицей и чем-то… сладким, — задумчиво произнес Аларик, принюхиваясь. — Как будто весна. Но в Бессознательном не бывает весны. Здесь бывает “чуть менее тоскливо” и “ожидаемо мрачно”.

— А мне нравится, — заявила Моргана, поднимая к окну одного из своих котов. — Смотри, Пушинка, как красиво! Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя шерсть так переливалась?

Кот, надо сказать, был не в восторге. Он шипел на солнечный луч, как на личного врага.

Перфектус стоял, скрестив руки, и смотрел на происходящее с выражением глубокой озабоченности.

— Это, несомненно, нарушает весь эстетический баланс, — произнес он. — Контраст между готической архитектурой и этим… этим ярким освещением слишком резок. Тени ложатся неправильно. Все выглядит… слишком позитивно.

— А по-моему, здорово, — фыркнул Фобиус, который, к удивлению, не съежился в углу, а стоял почти у самого окна. — Тепло. И светло. И… не так страшно.

Он помолчал, а потом добавил:

— Хотя, кто знает, что это за новый вид манипуляции. Может, это иллюзия, чтобы мы расслабились, а потом…

— Фоб, заткнись, — без злобы сказал Нихилистрон, тоже прилипший к стеклу. — Даже если это иллюзия, она чертовски качественная. И печенье под такую иллюзию, я уверен, будет вкуснее.

Именно в этот момент они все заметили меня. Двадцать пар глаз уставились на мое лицо, залитое солнечным светом из окна.

— Летти! — хором произнесли они. — Что это? Ты что-нибудь знаешь об этом?

Я развела руками.

— Ребята, я в шоке не меньше вашего, — подходя ближе, сказала я. — Видимо, погода решила сделать нам сюрприз.

И тут мне в голову пришла гениальная, простая и абсолютно безумная идея.

— Знаете что? — сказала я, и улыбка сама растянулась по моему лицу. — Давайте устроим пикник.

В зале воцарилась тишина. Они переглядывались.

— Пик… что? — осторожно переспросил Аларик.

— Пикник, — повторила я. — Это когда берешь еду, одеяла, выходишь на природу, садишься на травку, и ешь под открытым небом. Наслаждаешься солнцем, общением, жизнью. Это как обед, но на улице.

— На травку? — скептически поднял бровь Перфектус. — У нас во дворе последний раз трава росла, наверное, до моего рождения. И то, это были ядовитые колючки меланхолии.

— Ничего, — махнула я рукой. — Расстелим одеяла на камнях. Главное — дух! Дух свободы и радости! Кто со мной?

Они колебались. Всего пару недель назад они бы фыркнули и разошлись по своим норкам. Но теперь… Теперь они были другими. Они переглянулись и в их глазах мелькнуло то самое любопытство, которое я так старалась в них разжечь.

Первым решился Искрик. Он подпрыгнул и выпустил радостный фонтанчик искр.

— Я! Я хочу пикник! Я принесу угли для шашлыка! Нет, лучше я САМ буду жарить! Контролируемым пламенем! — он уже мчался к кухне, оставляя за собой дымный след.

— Ладно, — вздохнул Громобой. — ЕСЛИ ЭТО ПОДРАЗУМЕВАЕТ МНОГО ЕДЫ, ТО Я ЗА. Я ПРИНЕСУ ДОСКУ. НЕТ, ДВЕ ДОСКИ.

— А я… я, пожалуй, испеку что-нибудь к пикнику, — робко сказала мисс Тик-Так, и ее часы на груди весело затикали. — Солнечное печенье. С изюмом.

И понеслось. Академия превратилась в муравейник. Моргана с леди Эхо рылись в кладовках в поисках самых ярких, самых немрачных тканей для одеял.

Аларик и Фобиус, к всеобщему изумлению, вместе сооружали что-то вроде навеса от “слишком наглого солнца” (слова Фобиуса).

Перфектус, скрипя зубами, руководил “расстановкой декораций” — то есть, указывал, где лучше расстелить красное одеяло, чтобы оно гармонировало с серым камнем.

Через час наш мрачный двор академии был неузнаваем. Повсюду пестрели одеяла, подушки, сброшенные мундиры и плащи.

На импровизированном столе из двух щитов и дверей от старого шкафа (дело рук Громобоя) красовались горы еды: булочки, сыры, фрукты, которые, черт знает откуда, появились в наших кладовых, и, конечно, печенье — песочные звезды, имбирные человечки и те самые “солнечные” с изюмом.

Искрик, сияя от гордости, аккуратно, точечным пламенем, жарил на шампурах куски мяса, которые ему подавал Громобой. Воздух пах дымком, травами и свободой.

Мы ели, смеялись, болтали. Громобой устроил соревнование по метанию булок в цель (целью служила старая каска, водруженная на столб).

Леди Эхо, к всеобщему восторгу, воспроизвела звуки летнего леса — пение птиц, стрекот кузнечиков, шелест листвы.

Моргана разыгрывала сценки из жизни “нормальных” людей, которые вызывали взрывы смеха.

Даже Нихилистрон улыбался, а Кассиус и Веста спорили не о тщетности, а о том, чье печенье вкуснее.

Потом начались игры. Мы бегали в догонялки. Я, конечно, отставала — драконы, даже бывшие невротики, бегают быстро. Но смех, который раздавался по всему двору, был дороже любой победы.

Фобиус, красный и запыхавшийся, гнался за Искриком, а тот визжал от восторга и петлял между ног у Громобоя.

Анекса Стрендж, к удивлению всех, не сидела в стороне, а медленно и грациозно кружилась на солнечном пятне, подняв лицо к свету, и на ее губах играла легкая, почти неуловимая улыбка.

К вечеру, уставшие, довольные, мы разлеглись на одеялах и смотрели, как сиреневое небо постепенно темнеет, а солнце, выполнив свою миссию, скрывается за башнями, оставляя после себя тепло в камнях и в душах.

Я лежала на спине, глядя на первые звезды (да, здесь они тоже были, просто раньше на них никто не смотрел), и чувствовала странную, глубокую, тихую радость.

Это было не просто веселье. Это было исцеление. Маленькое, хрупкое, но настоящее.

Когда совсем стемнело, мы собрали остатки пира и нехотя потянулись внутрь. В воздухе еще витал запах дыма, смеха и свободы.

Я, уставшая до приятного изнеможения, но счастливая, побрела в свою башню. Все тело ныло от беготни, щеки горели от солнца и смеха, а в душе пело что-то теплое и светлое.

Я открыла дверь в свою комнату, все еще улыбаясь воспоминаниям о том, как Перфектус, весь в пыли, пытался догнать Громобоя, и…

Улыбка замерла на моих губах.

На моей узкой кровати, в луче лунного света из открытого окна, сидел Сайрон с абсолютно хмурым и сосредоточенным лицом.

Он откинулся на подушку, согнув одну ногу в колене и зажимая в своих длинных пальцах какой-то свиток. В его синих глазах не было ни капли того тепла, что грело меня весь день. Только привычный лед, но теперь он казался каким-то… тяжелым. Усталым.

Радость внутри меня лопнула, как мыльный пузырь.

— Сайрон? — тихо спросила я, шагнув внутрь и закрывая за собой дверь. — Что ты здесь делаешь? Я тебя весь день не видела. Ты видел, какое сегодня чудо было? Солнце! Мы пикник устроили!

Я затараторила, пытаясь развеять это внезапное напряжение.

— Громобой чуть не съел весь сыр, а Искрик так научился жарить мясо, что…

Он поднял на меня взгляд и прервал мою речь одним жестом — не резким, а каким-то окончательным и протянул мне свиток.

— Я принес тебе документы, Летиция, — сказал он ровным, бесцветным голосом, в котором не было ни искры сарказма, ни скрытой нежности. Только официальная бесстрастность. — Об успешном прохождении практики. Все подписи собраны, печати поставлены. Твой диплом психолога-консультанта с отличием уже ждет тебя в Академии Сознания.

Я замерла, чувствуя, как воздух в комнате вдруг стал ледяным, несмотря на остатки дневного тепла в стенах.

— Что? — глупо переспросила я.

Он встал с кровати, подошел ко мне и сунул пергамент мне в руки. Его пальцы были холодными.

— Твоя работа здесь закончена, Саншайн, — произнес он, глядя куда-то мимо моего плеча. — Ты сделала невозможное. Верховный… уехал. Он забрал свою Тень и вернулся в Сверхсознание, чтобы “навести порядок в собственном доме”, как он выразился. Он больше не является угрозой для тебя. Академия Бессознательного более не является ссылкой. Она станет настоящим учебным заведением. С новым уставом и без надзирателя. Моя миссия здесь окончена.

Он сделал паузу, недовольно скрипнув зубами.

— И твоя практика — тоже. Завтра утром за тобой придет транспорт. Ты свободна, Летиция. Завтра утром ты отправишься к Крайану в Сверхсознание и будешь жить той жизнью, о которой мечтала.

Я смотрела на сверток в своих руках, на официальные печати, на четкие строчки. Сайрон был прав — это было то, чего я хотела больше всего на свете. Диплом. Свобода. Признание. Конец борьбы.

Почему же тогда внутри было так пусто и холодно, будто его лед снова сковал мне сердце?

Я подняла на него глаза. Он уже отвернулся, направляясь к двери.

— Сайрон… — голос мой звучал чужим, сдавленным эхом. — А ты? Что будешь делать ты?

Он остановился у двери, не оборачиваясь.

— У меня есть дела в Сверхсознании, — ответил он все тем же ровным, мертвым тоном. — Долгие переговоры. Бесконечные советы. Возвращение в строй, так сказать.

Он потянулся к ручке и я увидела, как его плечи слегка напряглись.

— Поздравляю с окончанием практики, мисс Саншайн, — сказал он и это прозвучало как последний, оглушительный удар гонга. — Желаю успехов в карьере.

И он вышел, мягко закрыв за собой дверь, оставив меня стоять посреди комнаты со свитком в оцепеневших пальцах, под ледяным взглядом луны, в полной, оглушительной тишине, которая вдруг показалась гораздо страшнее любого шепота Тени.