Глава 31. Семейная терапия для драконов: инструкция по применению

Летти

— Мама? — изумленно прошептал Верховный, и его голос внезапно стал детским, потерянным, совершенно чужим для того мощного бархатного тембра, что звучал секунду назад.

Мой мозг, вечно склонный к сарказму даже на краю пропасти, выдал очередную гениальную мысль:

“Ну конечно, мама! — выдал очередную гениальную мысль мой мозг, вечно склонный к сарказму. — Кто же еще будет воплощением вечно ноющей совести у дракона-тирана? Фрейд бы сейчас рыдал от счастья и требовал гонорар. А у меня даже кушетки нет, придется импровизировать”.

В ее дымчатых чертах Тени что-то дрогнуло.

— Сыночек, — сказала она тихо, и это слово прозвучало как приговор и как колыбельная одновременно.

Детское изумление на лице Верховного прожило ровно до того момента, пока его сознание не догнало реальность. Потом черты его лица исказились яростью, настолько чистой и первобытной, что воздух в кабинете стал густым и горьким.

— НЕТ! — его крик был подобен раскату грома, что стены содрогнулись. — Ты не можешь быть здесь! Я избавился от тебя! Я выжег, вырезал, запечатал! Я стал СИЛЬНЫМ! Без твоего вечного нытья и сомнений!

— Сильным? — Тень-мать парировала не громко, но ее голос резал тишину, как лезвие. — Ты стал одиноким, Аврелиан. Одиноким, испуганным мальчиком на золотом троне, который боится даже собственной тени. Потому что тень — это я. И я знаю всю правду.

— Какую правду?! — он зарычал и в его глазах плескалось настоящее отчаяние, прикрытое гневом. — Правду о том, что мир — это грязь и хаос, и только абсолютная сила может навести в нем порядок? Правду, которую ты никогда не могла принять?

Я не выдержала. Профессиональный интерес пересилил инстинкт самосохранения.

— Правду о том, что “наведение порядка” — это часто просто красивое описание для “я всех запугал, чтобы не мешали”? — вклинилась я, заставляя свой голос звучать твердо. — Простите, ваше… сиятельство, но с психологической точки зрения, подавление целых пластов собственной личности — это не признак силы. Это признак глубокой травмы и страха. Вы не победили свои слабости. Вы просто заперли их в подвал и притворились, что их нет. А теперь удивляетесь, почему они воняют плесенью и шепчут гадости.

Он обернулся и пронзил меня испепеляющим взглядом. Но я уже видела этот взгляд у Сайрона, и выработала к нему иммунитет.

— Как ты, жалкое насекомое, смеешь…

— О, еще как смею! — перебила я, делая шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле, но я этого не показывала. — Может для вас я и жалкое насекомое, но я единственная, кто может вам помочь. И которая видит, что вы сейчас не великий правитель. Вы — испуганный сын, который орет на мать, потому что она осмелилась указать ему на его ошибки. Очень взросло. Очень по-императорски.

Сайрон, до этого стоявший как ледяная статуя, резко двинулся, чтобы встать между мной и Верховным.

— Летиция, хватит, — его голос был низким и опасным.

— Нет, не хватит, — парировала я, не отводя глаз от Верховного. — Он пришел сюда не за властью. Он пришел за одобрением. Чтобы его мама, наконец, сказала: “Молодец, сынок, правильно ты всех подавил и замуровал”. Но она этого не скажет. Потому что она — его совесть. А совесть не одобряет подлостей.

Верховный издал звук, похожий на рычание раненого зверя.

— Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это — нести бремя всей реальности! Каждое сомнение, каждая жалость — это трещина в фундаменте! Одна трещина, другая… и все рухнет!

— И что? — я развела руками. — И вы останетесь стоять на руинах в полном одиночестве, но зато с кристально чистым, безупречным фундаментом изо льда и высокомерия? Поздравляю, великолепная победа. Особенно она порадует вас в долгие вечера одиночества.

— МОЛЧАТЬ! — не выдержал Верховный моей дерзости. — Я показал всем, что такое настоящая власть! Беспощадная, чистая, эффективная!

В этот момент Сайрон встал так, чтобы заслонить меня собой. Его спина была напряжена, холод от него стал ощутимым барьером.

— Эффективная? — ледяным тоном переспросил он. — Эффективная в уничтожении целых кланов? В создании академии для тех, кого твоя “эффективная” власть искалечила? Ты не построил империю, Аврелиан. Ты построил морг с позолоченными стенами. И свою совесть замуровал в самом дальнем склепе.

Верховный обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло настоящее пламя.

— Ты, стражник-неудачник, смеешь меня учить? Я мог стереть тебя с лица земли век назад!

— Но не стер, — невозмутимо парировал Сайрон. — Потому что даже тогда часть тебя, — он кивнул на Тень, — шептала, что это будет неправильно, потому что я выполнял твое же поручение. И этот шепот раздражал тебя так, что ты предпочел отправить меня сюда, на вечную каторгу. Это называется трусость!

Казалось, еще секунда — и кабинет взлетит на воздух от столкновения двух титанических сил. Игнариус сжимал в руке магический артефакт, готовый к щиту. Искрик шипел, из его пасти капали расплавленные искры.

А я смотрела на этого всесильного, красивого, абсолютно несчастного дракона, который кричал на призрак своей матери, и во мне что-то щелкнуло. Не страх. Профессиональное любопытство, смешанное с диким, безрассудным азартом.

“Ну что ж, Летти, — подумала я. — Ты хотела самый сложный случай в карьере. Пожалуйста, получай. Кого еще, как не Верховного Дракона с детскими проблемами”.

Прежде чем кто-либо успел что-то сделать — а Сайрон уже начал поднимать руку для защитного заклятия — я шагнула вперед.

Прямо к Верховному и схватила его за руку. Мои пальцы обхватили его запястье. Кожа была горячей, почти обжигающей, и под ней пульсировала невероятная сила.

Он вздрогнул всем телом и резко обернулся ко мне, глаза полые от изумления и ярости. Но я не отпустила.

— Не двигайтесь, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Сейчас будет немного больно. Но это необходимо.

Его взгляд стал стеклянным. Не от магии — от шока. От прикосновения. Возможно, от того самого “света”, о котором все твердили. Он замер.

— Сайрон, — сказала я мягко, не разрывая зрительного контакта с Верховным. — Выйди. Уведи Искрика и папу. Оставьте меня с ними.

Он резко повернулся в мою сторону и боковым зрением я заметила на его лице откровенное сомнение в моих умственных способностях.

— Ты сошла с ума? Он тебя…

— Он ничего мне не сделает, — перебила я, переводя взгляд на Сайрона. Я вложила в свой голос всю уверенность, на которую была способна. — Потому что я — не угроза. Я — возможность. Возможность, которую он боится больше, чем любого мятежа. Возможность услышать правду. И ему нужно остаться с ней наедине. Без зрителей. Без защитников. Без масок. — Я сделала паузу и добавила тише, только для него: — Доверься мне. Как я доверилась тебе.

Он замер. Борьба в его глазах была мучительной. Гордый, холодный дракон, столетиями никому не доверявший, должен был отпустить то, что стало для него важнее всего. Он сжал кулаки, челюсть напряглась.

— Если он… если хоть волос упадет с твоей головы…

— Тогда ты имеешь полное право превратить его дворец в самый дорогой каток во всех мирах, — улыбнулась я слабо. — Но этого не произойдет. Выйди, пожалуйста.

Он еще секунду смотрел на меня, потом медленно, будто против своей воли, кивнул. Без слов Сайрон повернулся, и, кивнув Берну и Искрику, вышел с ними из кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Наступила тишина. Напряженная, густая. Верховный стоял, тяжело дыша, его золотистые глаза были прикованы ко мне. Тень ждала.

Я вздохнула и указала на два кресла у камина.

— Присаживайтесь. Оба. Давайте поговорим как цивилизованные… существа. Или как мать и сын, что, по сути, одно и то же, только с большим количеством невысказанных претензий.

Он не двигался, его взгляд метнулся к Тени, а затем вернулся ко мне.

— Кто ты такая, чтобы…

— Я — зеркало, — перебила я. — Неудобное, кривое, говорящее то, что вы не хотите слышать. И сейчас я — ваш проводник. Потому что если вы сейчас разнесете этот кабинет, вы докажете лишь одно: что вы до сих пор тот самый мальчик, который боится разговора с мамой. Если цель всей вашей жизни и вашего величия — убежать от этого разговора, то вперед. Кувалду дать?

Он сел. Резко, почти падая в кресло. Его величие испарилось, обнажив усталого, сломленного мужчину с глазами, пустыми от столетий одиночества. Тень мягко опустилась напротив.

Я устроилась на краю стола между ними, чувствуя себя самым странным семейным терапевтом во всех мирах.

— Итак, вы, — кивнула я Верховному, — многие века совершали поступки, которые ваша же совесть, облеченная в образ самого важного для вас человека, осуждала. А вы, — взгляд на Тень, — вместо того чтобы искать диалога, копили обиду и сеяли философский пессимизм, что, честно говоря, контрпродуктивно. Прекрасная динамика. Прямо учебник по токсичным отношениям с самим собой.

— Она душила меня, — вырвалось у Верховного. Он смотрел на Тень, и в его голосе снова зазвучала детская обида. — Ее вечные “нельзя”, “опасно”, “подумай о последствиях”! Я не мог дышать! Я хотел… лететь!

— А я боялась, что ты упадешь и разобьешься, — тихо сказала Тень. Ее дымчатые черты казались печальными. — Или, что еще хуже, разобьешь кого-то другого. Ты всегда был таким… ярким. Таким неудержимым. Огонь без контроля сжигает все на своем пути, включая того, кто его носит.

— И что?! — он вскочил, но уже не кричал. Голос его срывался. — Я должен был вечно сидеть на привязи из-за твоих страхов? Мир жесток! Чтобы выжить в нем, нужно быть сильнее всех! Жестче всех!

— А чтобы жить в нем, — парировала я, — нужно не только брать, но и отдавать. Не только разрушать, но и созидать. Не только внушать страх, но и вызывать уважение. А иногда — и любовь. Вы когда-нибудь задумывались, почему вокруг вас только придворные да льстецы? Потому что вы сами отсекли всех, кто мог бы быть рядом по-настоящему. Кто мог бы сказать вам “ты не прав” и не быть за это испепеленным. Вы обрекли себя на одиночество, ваше величество. И теперь пришли сюда не за властью — за спасением. От себя самого.

Он снова опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Я… я не знал другого пути, — прошептал он. — Все, что я делал… казалось единственно верным.

— Потому что ты заглушил внутренний голос, который мог бы предложить другие варианты, — сказала Тень. Ее голос стал чуть теплее. — Ты не слушал, сынок. А другие боялись тебе перечить. И вот результат: ты на вершине мира, который сам же и сделал холодным и пустым. И ты ненавидишь ту часть себя, которая об этом помнит и плачет.

Он поднял голову и по его идеальным, бессмертным щекам текли слезы. Настоящие.

— Что… что же мне теперь делать? Я не могу… я не могу все отменить.

— Никто и не просит, — мягко сказала я. — Речь не об отмене. Речь о признании. О том, чтобы наконец-то встретиться со своей совестью не как с врагом, а как с частью себя. Неудобной, да. Болезненной, конечно. Но — своей. Без нее вы — неуправляемая стихия. Без вас она — бесплотная скорбь. Вы — единое целое. Пора прекратить эту шизофреническую гражданскую войну внутри одной личности.

Он долго молчал, смотря то на меня, то на Тень. Борьба в его глазах утихала, сменяясь усталым пониманием.

— Это… будет больно?

— Первое время — да, — согласилась я. — Признавать свои ошибки, особенно столетней давности, занятие не для слабонервных. Но эта боль — как боль в сломанной кости, которую наконец-то правильно сложили. Она предвещает исцеление.

Он глубоко вздохнул, встал и подошел к Тени. Не с покаянием вассала, а с осторожностью испуганного сына. Протянул руку. Ее дымчатая, прохладная ладонь легла поверх его пальцев.

Не было вспышек света, небесного хора или драматических превращений. Просто черты его лица стали мягче. А ее очертания — чуть четче, человечнее и обрели едва уловимые черты мудрой, уставшей женщины.

— Ладно, — выдохнул он. — Не обещаю, что у меня получится, но я буду стараться.

— Зато, честно, — утвердительно кивнула я.

Еще какое-то время Верховный дракон смотрел на свою Тень, а затем, благодарно кивнув ей, повернулся и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся ко мне. Его глаза, красные от напряжения, посмотрели на меня с кристальной ясностью.

— Спасибо, тебе, — сказал он просто, без титулов, без величия. — За смелость. И за… милосердие.

Он открыл дверь. В коридоре, в полной боевой готовности, замерли Сайрон, Игнариус и Искрик, у которого из пасти все еще капал расплавленный металл. Увидев Верховного, они напряглись еще сильнее.

Верховный прошел мимо Игнариуса, кивнув ему как старому, нежеланному знакомому. Потом остановился перед Сайроном. Две силы, ледяная и солнечно-золотая, стояли друг против друга.

Верховный протянул руку. Сайрон, после едва заметной паузы, пожал ее. Рукопожатие было не долгим, но крепким. В нем было что-то большее, чем формальность или перемирие. Было взаимное, неохотное уважение двух воинов, понявших цену того, что они защищают.

— Она, — Верховный слегка склонил голову в сторону кабинета, где я стояла в дверях, — не просто луч света. Она — скальпель. Режет больно, но точно. И только так можно вырезать гниль, которая копилась веками. Береги ее.