Глава 22. Правда с печеньем и наследственный дар, от которого не откажешься

Летти

Дверь закрылась, отсекая меня от обледеневшего коридора и оставляя наедине с тем, кто только что пригрозил уничтожить Верховного Дракона и, судя по всему, вовсе не шутил.

Воздух в кабинете, впрочем, был еще холоднее, чем снаружи, и пахло не просто морозом, а чем-то острым, электрическим, будто после разряда молнии в самом центре ледника.

Я стояла посреди ковра, который сама же и притащила, чувствуя себя невероятно глупо и уязвимо. Сайрон медленно прошел к своему столу, оперся о него, облаченными в кожаные штаны, бедрами и скрестил руки на груди.

Он смотрел на меня взглядом, в котором читалась напряженность какого-то внутреннего противоречия и больше не было и намека на игривость.

Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя что-нибудь связное, и спросила первое, что пришло в голову, заведомо зная, насколько это инфантильно прозвучит.

— Вы… — начала было я, но тут же наткнулась на опасно поднятую бровь и поправила сама себя, — ты сейчас будешь меня… отчитывать?

Мой голос прозвучал тише, чем я планировала, а бровь Сайрона поднялась еще выше.

— За что? — уточнил он.

— За подслушивание, за Тень, за… вообще за все? — перечислила я, думая о том, что как все-таки хорошо, что у меня в руках был блокнот, или я бы точно не знала, куда деть эти самые руки.

Он не ответил. Просто оттолкнулся от стола, подошел ко мне и вместо ожидаемой ледяной тирады или язвительного замечания, взял мою руку в свою.

Его пальцы, прохладные и длинные, обхватили мою ладонь уверенно, но без того властного давления, с которым он тащил меня сюда секунду назад. Это было… странно. Почти бережно.

Прежде, чем я успела сообразить, что происходит, мир вокруг снова взорвался серебристыми искрами, знакомыми по самому первому, дурацкому телепорту в моей жизни.

Но на этот раз было только легкое головокружение и мягкий толчок, после которого я обнаружила себя стоящей на теплом каменном полу его личной кухни.

Пахло корицей, печеными яблоками и тем самым успокаивающим травяным чаем. Камин потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, а на столе уже стояли две знакомые глиняные кружки.

— Зачем мы здесь? — спросила я, все еще не отпуская его руку, будто она была якорем в этом новом витке безумия.

Да и он, честно говоря, не спешил убирать свою. Просто стоял рядом, внимательно осматривая мое лицо.

— Потому что правду о собственном рождении, сопряженную с космическими угрозами и семейными тайнами, на сухую, посреди обледеневшего кабинета, не узнают, Саншайн, — ответил он, наконец, неохотно отпуская мою руку и жестом указывая на один из стульев у стола. — Это противоречит всем правилам драматического повествования и, что важнее, элементарному человеческому состраданию, остатки которого у меня, как ни странно, еще сохранились.

Он налил чай в обе кружки, поставил между ними блюдо с идеальными песочными звездочками (откуда они только берутся?!) и устроился напротив, отхлебнув из своей чашки.

— Твой отец, — начал он без предисловий и слова его повисли в воздухе, густые и весомые, как дым от камина, — не был ни пьяницей, ни мелким жуликом, к большому, надо полагать, разочарованию твоей матери. Его звали Игнариус Берн.

Я замерла с печенькой на полпути ко рту. Имя ничего мне не говорило, но звучало оно… внушительно. Слишком внушительно для кого-либо, имеющего отношение к моей скромной персоне.

— Двадцать лет назад, — продолжил Сайрон, его голос приобрел отстраненный, лекторский тон, — это имя произносили с придыханием или со страхом, в зависимости от обстоятельств. Игнариус Берн был одним из сильнейших магов за последнее тысячелетие, специалистом по темным материям и, если упрощать до невозможности, неофициальным Повелителем Теней. Не в смысле злодея из сказки, а в смысле… эксперта. Он понимал их природу, мог общаться, контролировать, а при необходимости — изолировать. Именно он два десятилетия назад помог Верховному изолировать и усыпить его собственную Тень, ту самую, с которой ты так душевно побеседовала.

Я перестала жевать. Печенье внезапно показалось безвкусным.

— После этого, — Сайрон сделал паузу, его взгляд стал острым, аналитическим, — Игнариус Берн исчез, не оставив никаких следов. Больше его никто не видел. Ходили разные слухи. Кто-то говорил, что он пал жертвой собственных экспериментов. Кто-то, что Верховный, опасаясь его силы, устранил конкурента. Единицы из самых приближенных к нему говорили, что он просто устал от всего этого цирка и сбежал в какое-нибудь измерение, где нет драконов, магии и идиотской политики. Как бы то ни было, он оставил после себя лишь несколько трудов в запретном архиве… и тебя.

Во мне что-то оборвалось.

— Меня? — прошептала я.

— Тебя, — подтвердил он кивком. — Перед исчезновением он нашел твою мать и наложил на тебя, еще младенца, мощнейшую печать. Она должна была скрыть и подавить твой наследственный дар. Потому что сила Повелителя Теней, Летти, передается по крови. Ты — не просто его дочь. Ты — потенциально новая Повелительница Теней. А твой дар, десятилетиями сдерживаемый этой печатью, оказался в зоне досягаемости самой сильной, самой древней Тени во всех трех мирах. Ты, сама того не ведая, стала для нее маяком, катализатором, ключом. И разбудила ее.

Я закатила глаза с таким чувством глубокой, бесконечной усталости от вселенской несправедливости, что даже Сайрон, кажется, едва сдержал усмешку.

— Боги, — простонала я, опуская голову на стол. Дерево было прохладным и гладким. — Как все сложно! И как все… по-идиотски не вовремя! А нельзя это как-то отменить? Сдать обратно? Я не хочу быть Повелительницей Теней, честное слово. У меня и так дел, как у дурня пряников: диплом получить, работу найти, от родителей скрыться… А теперь еще и тенями командовать? Нет уж, спасибо.

— От нас тут мало что зависит, — произнес он и в его голосе впервые за вечер прозвучала не саркастичная, а какая-то странная, почти философская грусть. — Мы не выбираем, кем рождаться, Саншайн. Ты можешь сколько угодно не хотеть этого дара, но он — часть тебя. Как твое упрямство. Как этот дурацкий оптимизм. Как твоя способность находить общий язык даже с тем, кто мечтает всех сжечь или вогнать в экзистенциальный кризис.

Я подняла голову и посмотрела на него. В свете камина его лицо казалось менее резким, а в глубине ледяных глаз таилось что-то похожее на понимание.

— Что же мне теперь делать? — спросила я, уже без иронии, почти по-детски.

Он откинулся на спинку стула, его пальцы медленно выстукивали ритм по краю стола.

— Есть вариант, — сказал он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Если мы найдем твоего отца. Если он, конечно, еще жив. И если он официально признает отцовство и, соответственно, твой статус наследницы… то тебе больше никогда не придется возвращаться в свою деревню. Собственно, как и работать, если не захочешь. Потому что Игнариус Берн очень, очень богат.

Я вздохнула, поднимая кружку с чаем. Теплый пар приятно щекотал лицо. И это было единственно, что было приятным в этой ситуации.

— Ключевое слово здесь, господин Мортигор, — произнесла я, глядя на него поверх края кружки, — “если”. Если мы найдем, если он жив, если признает. Это слишком много “если” для человека, который только что узнал, что является живым ключом к подрыву верховной власти.