Глава 18. Разговор с тенью и новые подробности

Летти

После победоносного тимбилдинга, который закончился сообщением о пробудившемся апокалипсисе, у меня в голове царил хаос.

С одной стороны — теплый, дурацкий восторг от того, что у них получилось. С другой — ледяная струйка паники, стекавшая по позвоночнику от непонимания глубины опасности.

Искрик дрожал у моих ног, как осиновый лист в ураган. Его обычно желтые глаза были расширены до предела.

— Искрик, дыши, — приказала я, опускаясь перед ним на корточки. — Что за “оно”? Где? И насколько это опасно по шкале от “нужно просто не смотреть” до “беги, глупая, беги”?

Он икнул, выпустив клубок дыма.

— В п-подвале! В самом глубоком! Господин ректор всегда говорил, что туда соваться нельзя! Никогда! Что там спит… что-то очень старое и очень злое.

— Отлично, — вздохнула я. — Просто замечательно. А что оно делает, когда не спит? Жарит тосты? Вяжет носки? Или, скажем, пожирает души?

— Не знаю! — шепотом прошипел Искрик. — Он никогда не объяснял! Просто сказал, что если оно проснется… — дракончик сглотнул, — …лучше быть уже на другом конце света.

“Великолепно, — подумала я, поднимаясь. — Сайрон, ты, оказывается, мастер лаконичных и чрезвычайно полезных инструкций”.

Педсостав, еще минуту назад ликующий и радующийся коллективной победе, сейчас был похож на одну большую тревожную массу.

“Так, Летти, думай, — мысленно собралась я. — Ты врио ректора. В твоей академии проснулось нечто. Ты не можешь просто заткнуть уши и ждать, пока Сайрон вернется. Во-первых, неизвестно, когда это случится. Во-вторых, он явно не ожидал такого развития событий. В-третьих… ”

Додумать, что именно “в-третьих” мне не дал встревоженный голос Фобиуса:

— Мисс Летти, — начал он. — Вы уверены, что вам стоит решать этот вопрос самой?

— Фоб прав, Летиция, — поддержал его Перфектус, чем вызвал у окружающих волну недоумения. — Мы не знаем, насколько это “оно” опасно и, соответственно, не можем рассчитать свои силы для защиты вас.

Выйдя из оцепенения весь педсостав дружно закивал головами, отчего мне пришлось сдерживать слезы умиления.

— Дорогие друзья! — обратилась я к ним. — Мне очень приятна ваша забота, но, я думаю, что ректор вряд ли бы оставил меня за главную, если бы не доверял мне. Поэтому, я все-таки посмотрю, что там такое случилось хотя бы одним глазком.

Педсостав отреагировал на мою речь скептически, но промолчал.

— Веди, — сказала я, повернувшись к Искрику. — Но если начнется что-то действительно жуткое — я свистну и мы уносим ноги. Договорились?

Он кивнул, но энтузиазма в его глазах не прибавилось.

Путь в подвал оказался долгим и на редкость неприятным. Мы спускались по скрипучим, бесконечным лестницам, мимо запертых дверей, от которых веяло тоской и запахом плесени. Воздух становился все гуще, тяжелее, пропитываясь чем-то кислым и отчаянным, как запах несбывшихся надежд.

И наконец, перед нами оказалась массивная дверь из черного, отливающего синевой дерева. Ни ручки, ни замочной скважины. Но она была… приоткрыта.

Щель шириной в палец источала тот самый холод, который был не физическим, а каким-то душевным. И из-за нее доносились звуки. Не рык, не скрежет. Тихие, жалобные стенания, переходящие в шепот.

Шепот, в котором слышались обрывки слов: “…бессмысленно… одиноко… зачем бороться…”

— Вот оно, — прошипел Искрик, вжимаясь в мою ногу.

“Ну что ж, Летиция Саншайн, — сказала я себе, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. — Ты договаривалась с воспитательницами, мечтающими сварить детей в полыни. Договаривалась с ворами и пироманами. Теперь попробуй договориться с… чем бы это ни было”.

Я толкнула дверь. Она бесшумно отъехала, открыв пространство, которое сложно было назвать комнатой. Это была пустота. Вернее, не совсем пустота.

В центре, словно сгустившаяся тьма, колыхалась фигура. У нее не было четких очертаний — только размытые контуры человека, из которых словно сочилась черная, маслянистая тень, растекаясь по полу и стенам. Эта тень поглощала свет от моей магической лампы, не отражая ничего.

И от этого существа исходила волна такого всепоглощающего отчаяния, усталости и цинизма, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

“Оно” заметило меня. Шепот стих. Вместо этого в голове прямо прозвучал голос. Гладкий, холодный, как полированный мрамор надгробия, и невероятно убедительный.

“Зачем ты пришла? Чтобы убедиться в тщетности своих усилий? Ты видела их. Они — сборище ущербных, сломленных существ. Ты думаешь, печеньки и дурацкие игры что-то изменят? Они обречены. Как и ты”.

Картинки поплыли перед глазами. Деревня. Пьяная мать. Отчим с его похотливым взглядом. Моя комната в общежитии, где я ночами зубрила учебники, надеясь вырваться. И все это — окрашенное в серые, безнадежные тона.

Голос нашептывал:

“Думаешь, ты вырвалась? — безэмоционально спросил голос. — Не-е-ет. Ты просто сменила одну клетку на другую, более странную. Здесь тебя в конце концов либо съедят, либо сломают. Как и всех. Незачем бороться. Просто сядь. Отдохни. Сдайся”.

Апатия накатила, как теплая, тяжелая волна. Так легко было ей поддаться. Ничего не делать. Ни за что не бороться. В конце концов, что я вообще могу? Я всего лишь студентка, занесенная сюда волей ледяного дракона.

Но где-то в глубине, под этим наваждением, что-то едко дернулось. Знакомое, колючее чувство.

То самое упрямство, которое заставило меня учиться, когда все вокруг говорили “зачем?”. То самое, что заставило огрызнуться самому Сайрону Мортигору при нашей первой встрече.

“Так, стоп! — медленно подумала я, заставляя мозг работать сквозь липкую паутину отчаяния. — Это… воздействие. Прямое психологическое воздействие. Ты пытаешься вызвать у меня депрессивный эпизод? Серьезно?”

Я сделала глубокий вдох, вспоминая приемы когнитивно-поведенческой терапии. Искажение мышления. Катастрофизация. Все видится в черно-белых тонах. О, да это же целый учебник на живом примере!

— Знаешь, — сказала я вслух и мой голос прозвучал хрипло, но твердо в этой давящей тишине, — ты очень напоминаешь моего старого преподавателя по клинической психологии. Тот тоже любил нагнетать и говорить, что все безнадежно. Правда, у него были седые бакенбарды и он пускал слюни на лекциях, когда засыпал. У тебя стиль получше, не спорю. Более… атмосферный.

Тень колыхнулась, словно от неожиданности. Шепот в голове смолк.

— Ты… не боишься? — удивленно спросила Тень.

— О, я напугана до дрожи в коленках, — честно призналась я. — Но я уже прошла через “курс молодого бойца” в виде твоих коллег наверху. Знаешь, после того как видишь, как дракон-нарцисс бьется в истерике из-за пятнышка на плаще, а потом сам же ложится в общую кучу на пол, чтобы выполнить упражнение, твои потуги на экзистенциальный ужас выглядят… как дешевый спектакль.

Я сделала шаг вперед, игнорируя леденящий холод, исходящий от существа.

— И потом, ты совершаешь классическую ошибку. Ты бьешь по больному, но по старому. По детским страхам, по чувству неполноценности. Но видишь ли, я уже с этим поработала. Проработала, как говорят у нас в цеху. Да, было плохо. Да, страшно. Но я выжила. И я здесь. И знаешь что я здесь вижу?

Я обвела рукой темное пространство, а потом указала вверх.

— Я вижу не “сборище ущербных существ”. Я вижу Фобиуса, который сегодня сам предложил логичное решение проблемы, а не стал прятаться за спинами товарищей, как обычно. Я вижу Аларика, который осмелился высказать идею и даже не извинился за это. Я видела, как они СМЕЯЛИСЬ. Вместе. После многих лет, а то и веков, тоски. И это — моя заслуга. Не до конца, конечно, но моя. И это кое-чего стоит. Больше, чем твое ворчание в подвале.

Тень замерла. Казалось, она не просто пытается загипнотизировать меня, а слушает. И в ее колебаниях было что-то новое — не ярость, а… недоумение? Интерес?

— Ты… странная, — наконец, произнесла Тень и в ее голосе не было прежнего холода. — Ты светишься. Изнутри. Так ярко, что больно смотреть. Как он…

— Как кто? — ухватившись за последнюю фразу, уточнила я.

Существо будто спохватилось. Тень сгустилась, стала более враждебной.

— Неважно, — фыркнула она. — Твой свет… он будит старое. Напоминает о том, что должно спать. Уйди. Пока не поздно.

— Ага, то есть мое присутствие тебя будит? — начала я строить гипотезы, чувствуя азарт исследователя, который пересиливал страх. — Интересно. Значит, ты спала, пока здесь царила вечная мерзлота и тоска. А я принесла с собой… ну, не солнечный свет, конечно, но хотя бы попытку что-то изменить. И это тебя потревожило. Ты — что-то вроде… тени? Но не личной тени, как в юнгианской психологии… что-то большее. Системное. Тень всего этого места. Или… того, кто это место создал?

Я смотрела на колышущуюся черноту и кусочки пазла начали складываться в голове. Запретный подвал. Существо, питающееся отчаянием и сеющее апатию. Проснувшееся именно сейчас.

Голос тени прозвучал снова, но теперь в нем было меньше презрения и больше… усталой горечи.

— Ты слишком много видишь, дитя света. И слишком мало знаешь. Ты даже не представляешь, что несешь в себе. И кем был твой отец.

Меня будто ударило током.

— Мой отец? Ты что-то знаешь о моем отце?

Тень заколебалась, словно в нерешительности. Потом ее форма немного изменилась, стала чуть более четкой, напоминая очертания могучей, но сгорбленной фигуры в мантии.

— Я знаю, что он поймал меня, — неохотно стала рассказывать Тень. — Заточил здесь. Вы излучаете одинаковый свет. Но сейчас, когда я проснулась, ты в опасности, дитя.

Она сделала паузу и следующие ее слова прозвучали так тихо, что я едва могла разобрать их, но они отпечатались в сознании с ледяной ясностью:

— Потому что свет нельзя спрятать в тени, — продолжала говорить загадками Тень. — Он всегда найдет выход. И разбудит то, что спало.

— Почему я в опасности? — решила все-таки уточнить я.

— Потому что, я — его величайший позор, — пояснила Тень, но яснее не стало. — Его непризнанная жестокость. Его… отражение, которое он отсек и заточил, чтобы стать тем, кем стал.

Я замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Сердце бешено колотилось.

— Чьим отражением? — спросила я, надеясь на более понятное объяснение. — Чья ты Тень?

Из черной массы протянулась бесформенная “рука”, указывая вверх, туда, где находился мир, а за его пределами — трон Верховного Дракона.

Голос прозвучал в последний раз, наполненный бесконечной, старой горечью и странным облегчением от признания:

— Я — Тень того, кто сидит на золотом троне, — наконец, сообщила Тень. — Я — все, что он отрицал в себе, чтобы править. И твой отец… твой отец был тем, кто помог ему от меня избавиться, а ты разбудила меня. Поэтому ты в опасности.