Она плакала так, словно внутри прорвало плотину, сдерживавшую все страхи последних месяцев. Марк не произносил ни слова, не пытался ее успокоить дежурными фразами. Он просто держал ее. Его большая, теплая ладонь медленно и ритмично гладила ее по дрожащей спине, а под щекой Лена чувствовала тяжелые, глухие удары его сердца.

Это объятие длилось, казалось, целую вечность. И ровно столько же ей было нужно, чтобы выплеснуть скопившийся яд.

Когда рыдания наконец перешли в судорожные вздохи, Лена осознала, насколько сильно она вцепилась в его рубашку. Пальцы свело судорогой. Ей стало невыносимо стыдно. Вся ее тщательно выстроенная броня, ее жалкая попытка сохранить лицо — все это лежало в руинах у его ног.

Она медленно, с трудом разжала руки и сделала шаг назад. Воздух между ними показался холодным.

Лена не смела поднять на него глаза. Она опустила голову, вытирая мокрые, грязные щеки тыльной стороной ладони, размазывая пыль. — Прости, — ее голос был хриплым, жалким. — Я... я не должна была. Это непрофессионально. Я просто сорвалась.

Марк молчал. Лена ждала, что сейчас он скажет что-то снисходительное. Или, что еще хуже, сжалится над ней.

Но когда он наконец заговорил, его тон был непривычно мягким, почти бархатным. Таким, каким он разговаривал с ней десять лет назад, когда она разбивала коленки на пирсе. — Иди умойся, Лена. На сегодня мы закончили.

Она кивнула, не поднимая глаз, и поспешно скрылась в подсобке. Когда она вернулась, смыв с лица грязь и слезы, в магазине было тихо. Марк уже собрал свои инструменты. Он стоял у дверей, накинув куртку.

— Я заеду завтра к девяти, — сказал он, глядя на нее. В его серо-стальных глазах больше не было ни льда, ни вызова. Только глубокая, тяжелая задумчивость. Он смотрел на нее так, словно видел впервые, словно пытался заново собрать ее образ из осколков, которые она только что перед ним рассыпала.

— Хорошо.

Он повернулся и вышел. Лена подошла к окну, провожая его взглядом. Она смотрела в его широкую спину, пока он шел к своей машине, и чувствовала странную, звенящую пустоту в груди. Но это была не та пустота одиночества, к которой она привыкла в Москве. Это была пустота освобождения. Самое страшное произошло: он узнал правду. И он не отвернулся.