Чайная комната утопала в полумраке, тени переплетались и наверняка пугали бы, но Каноко слишком устала и на такие мелочи уже не обращала внимания. Татами под ногами пружинили, отдавая тепло, а стены, обтянутые бумагой васи, скрывали внешние звуки. Казалось, что комната вырвалась из плена остального дома и теперь парит в космосе, где-то неподалеку от чайника Рассела.

В углу стояли изящные андоны – традиционные светильники из бамбука и тончайшей бумаги. На низком столике перед очагом лежали чайные принадлежности: керамические чаши с блестящей глазурью, чайная щетка в виде венчика из тонких прутиков, фарфоровая емкость для матча, – ожившая картинка из школьного учебника истории или обстановка дорогого ресторана в Минато или Гинзе.

Каноко осторожно опустилась на колени. Вот когда пожалеешь, что последнее кимоно покупали в пять лет, чтобы сфотографироваться на Сити-го-сан[49]. Кодама занырнула в карман вместе с листочком на макушке и выдавала свое присутствие, лишь когда начинала ворочаться, устраиваясь поудобнее.

Нурарихён аккуратно перемешивал угли в очаге. В неярком свете масляной свечи можно было разглядеть его великолепное кимоно с замысловатыми узорами – черные и золотистые линии переплетались, создавая изображения драконов и облаков. Рукава шуршали о татами, когда он двигался, а пояс украшали талисманы и амулеты, и Каноко не могла припомнить названия и половины из них.

Хината ёкаев не видел и беседовать с ними не мог. Каноко плакать хотелось от того, что человек, который изучал ёкаев в университете, мог часами рассказывать о происхождении того или иного духа, о традициях и обрядах, связанных с ними, сидел сейчас рядом, но ничем не мог ей помочь. Суровая реальность кольнула сердце: она ведь даже не задумывалась, насколько это обидно. Будто все труды Хинаты разом признали бесполезными.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он внимательно наблюдал за церемонией. Каноко успела шепнуть Хинате, кто именно позвал их в дом, и теперь его глаза сияли интересом, но расслабленным он не выглядел, скорее уж наоборот. Напряжен и сосредоточен. Или… напуган?

Кодама слегка шевельнулась, и у Каноко кольнуло сердце. Нет уж, спасибо. Знания ей подавай, легенды. Хинату уже поймали и притащили сюда. Напугали родителей, привлекли полицию. Это она «мутировавшая», странная, не такая. Она видит ёкаев и может с ними общаться. Вмешивать во все эти разборки кого-то вроде Хинаты – только лишний раз подвергать его совершенно ненужной опасности. Она справится со всем сама.

От бестолковой решимости она нелепо кивнула в такт своим мыслям. Нурарихён заметил, улыбнулся и вновь завел бесконечный скрипучий речитатив:

– Эх, молодежь, молодежь! Все сами да сами норовите сделать, никого не слушаете! Думаете, весь мир на своих плечах унести можно? Замыкаетесь в себе. Друзей оберегаете? А может, не верите? Ни им не доверяете, ни себе. А потом проблемы растут, как бамбук после дождя!

Каноко отвела взгляд. Нет, она предполагала, что играть с этим дедушкой в сёги[50] – затея заведомо проигрышная. Но прямого чтения мыслей как-то не ожидала. Нурарихён взял в руки чайную щетку, и мягкие прутья слегка заскрипели, погружаясь в теплую воду. В воздухе распространился нежный аромат зеленого чая, и Каноко почувствовала, как тело на мгновение расслабилось.

Все остальное: пламя, нуэ, ужасы безумной поездки – ненадолго отступило. Существовал лишь этот момент: чай, тепло и один из могущественнейших ёкаев.

«Я очень устала и хочу спать, – вывод оказался логичным и неутешительным. Каноко опустила взгляд на зеленоватую жидкость перед собой. Пар поднимался тонкими завитками, растворяясь в воздухе. – А еще хочу портал в прошлое». Воображение услужливо подкинуло сонную дурноту бесконечных уроков и боль, разрывающую мышцы на тренировке. Злость на соседок по общежитию, опять съевших последнее моти с зеленым чаем, которое ты припасла на десерт, и удушающую жару Окинавы.

«Всегда есть плюсы и минусы», – воображаемый Хината, одетый и обритый, будто буддистский монах, медитировал под ледяным водопадом и выглядел при этом бессовестно спокойным.

Но Каноко, наоборот, резко выдохнула и решила, что тянуть и жалеть себя дальше совершенно бесполезно. Вот разберется со всем – и тогда выспится вволю.

– Благодарю за приглашение, нурарихён-сан. Мы с моим другом рады поучаствовать в чайной церемонии.

Нурарихён прищурился, глядя на нее с едва заметной улыбкой.

– Ага, спасибо говорите, – пробормотал он, отводя взгляд к очагу. – Уже что-то.

Каноко открыла рот, собираясь поблагодарить ёкая еще и за спасение от нуэ и тем самым продлить эту пародию на светскую беседу еще хотя бы на пару реплик. Но тот продолжил сразу, без всякого перехода:

– Не сердись на Кицунэ.

– Не сержусь!

Каноко только руки вверх осталось поднять, доказывая невиновность.

– Врешь мне! Не ври и не сердись, вот! В их семье «зрячих» всегда много рождалось, а главной ветви дети и перекидываться могли. Все могли, а она нет. Вот и мучается, и других мучает.

«„Зрячих“?» – Каноко прищурилась. Чай пошел на пользу, голова перестала раскалываться, но соображала по-прежнему медленно.

– «Мутировавших», если по-вашему.

«Можно было догадаться». Каноко отхлебнула еще глоток. Что-то не сходилось, и приходилось рассуждать медленно, раскладывая мысли по полочкам. В их семье – надо полагать, в семье Фудзивара? – рождалось много «зрячих». То есть «мутировавших». «Это уже известная информация», – она кивнула в такт своим мыслям. В главной ветви обычно еще умеют перекидываться. Перекидываться – превращаться в ёкаев, если она правильно поняла. А Кицунэ не умеет, с чем и связаны ее проблемы. Бред!

Даже не умей нурарихён читать мысли, догадался бы по выражению лица, что Каноко ему не поверила.

– Не умеет. – Он помотал головой, подтверждая, что не оговорился.

– Но я видела!

Окрик получился почти детским, и иллюзия важных переговоров, и без того дышавшая на ладан, рассыпалась мелкими осколками.

– Не видела.

– Видела, она становится огромной лисицей.

Каноко намеренно воскресила в памяти зловещий образ. Уж жуткая тварь, гонявшая их с Казуо по автостраде, ей никак не могла привидеться.

– Не видела, не видела! – Нурарихёну явно надоело взбивать матча вручную, и теперь венчик кружился сам по себе, без его помощи. – Люди, как только что-то необычное видят, сразу в сторону бегут, пугаются.

– Если вы обо мне, то мне не страшно.

– Тебе-то? Конечно, не страшно, ты же тоже «зрячая». Другу твоему страшно, вот это да. Не показывает, но боится.

– Люди не любят ни ёкаев, ни «мутировавших», но точно не боятся.

– Не любят – потому что боятся. А «зрячие» стесняются дара. Как будто быть «не таким» – это плохо. Нет-нет. – Он покачал головой, словно наставляя невидимого ученика. – Они просто не понимают. А знаешь что? Да и не надо им понимать! Быть другим – это не наказание, а дар. Выпей еще чаю, и станет легче.

Оглянулась на Хинату – к тому как раз подлетела его чашка. Каноко посмотрела, поднесла чай ко рту и несмело отхлебнула.

За окном шел бесконечный дождь, какой бывает только в Токио в июне. Капли скользили по стеклу, сливаясь в единое серое нечто. Город вдалеке исчез, сменившись единым водяным маревом. Каноко стояла, положив подбородок на подоконник, и наблюдала, как снаружи ветер рвал деревья.

«Не хочу я ни на какую Окинаву!»

От злости в груди тянуло заплакать и закричать одновременно. Чтобы мама, папа и брат столпились вокруг, утешали и уговаривали успокоиться, а потом не выдержали и согласились, что уезжать куда-то – глупость несусветная и смысла в этом никакого.

Вот только семьи в огромном зале с колючим ковром не было. Да и вообще ни единой живой души. Только игольчатый ковер, крашеные стены и станок вдоль одной из них. Каноко выставила вперед правую ногу, наклонилась и сделала колесо. Не резко и с замахом, как маленькие, а медленно и почти лениво.

Вверх ногами зал оставался таким же: пустым и грустным. Тренер велела задержаться после занятия, подождать, когда она вернется со второго этажа, и прогнать упражнение еще раз. Обычно это радовало: как же, Каноко выделили из всех. Но сейчас она лишь морщилась и раз за разом повторяла опостылевшее: «Не хочу».

Сильнее всего было желание есть, хотя и поваляться в безделии с закрытыми глазами Каноко не отказалась бы. Тело ныло: что такого она вчера делала, что все так болит? Вспомнить не получалось. Но с кухни тянулся аромат жареного тофу, и живот торжественно пообещал устроить бунт, если она сейчас же не поднимется и не попросит оставить ей хотя бы кусочек.

Каноко распахнула глаза, посмотрела на большую традиционную комнату, которую сквозь полупрозрачные окна давно залил свет яркого утреннего солнца. Вчера помещение казалось куда более зловещим. Но сейчас глубокие, контрастные тени отступили, а посередине, как раз между ней и Хинатой, возвышался стол, ломившийся от еды. Она пощупала тонкую ткань безликой, будто выданной в онсене, ночной рубашки, посмотрела на собственные вещи, постиранные и поглаженные, и порадовалась, что спала на футоне. Окажись она сейчас на кровати, свалилась бы с нее от таких новостей.

Разум даже вчерашний день отказывался принимать всерьез, а уж при попытке осознать, что чай оказался со снотворным – или это чары домового? – мозг и вовсе выдавал критическую ошибку.

Тем не менее джинсы и кофта с курткой вроде не испарялись в руках, и Каноко спокойно в них переоделась. Даже успела попробовать тофу, когда проснулся Хината. Он пришел в себя быстрее и даже, кажется, не слишком удивился.

– Нас принимают как дорогих гостей.

– Здорово, конечно. – Каноко все еще пребывала в шоке. – Но ведь он даже не намекнул!

– Наверно, понял, что мы вымотались. – Хината пожал плечами. – О чем вы успели вчера поспорить? Здесь записка, кстати.

Каноко подсела ближе, чтобы тоже посмотреть, что им написали. А кодама, до этого выковыривавшая из зерновой булочки семена, залезла прямо на листок. Пробежавшись взглядом по тексту, она страдальчески поморщилась – видимо, не оценила тот факт, что в трех столбцах не было ни единого кандзи, одна сплошная катакана[51].

Где-то в глубине души Каноко была с ней согласна. «Кто вообще так пишет? Ладно бы хирагана[52] еще…» Но отхлебнула чай – горячий, свежий! – и тут же смирилась со всеми странностями. «Пусть хоть английскими буквами пишет, после суток в контейнере – все что угодно».

– Надо собираться, а то опоздаем. – Хината еще раз перечитал короткий текст и поднялся на ноги, чтобы забрать свою одежду.

– Ты хочешь ехать?

– Конечно. Сегодня уже понедельник. У меня занятия, и родителей надо успокоить. Я ведь прав, он так хочет сказать, что до Киото нас довезут? Там пойдем в полицию и все расскажем. Номер грузовика, в котором нас увезли, я запомнил. Позвоним родителям из участка, успокоим.

Каноко хотела было подняться вслед за Хинатой, но тут же опустилась обратно на татами. Она колебалась. С одной стороны, действительно надо было ехать. Логика подсказывала, что оставаться в этом странном доме опасно, родители наверняка безумно волнуются, а нурарихён совсем не зря организовал для них возможность вернуться домой.

С другой стороны, уйти сейчас означало покончить со всей этой историей. И речь не только о Казуо, который, как передавали по радио, тоже исчез, но и обо всех необычных изобретениях, соединяющих технологии и способности ёкаев, «супермутантах», таинственном поместье посреди леса, в котором духов оказалось никак не меньше, чем людей.

Каноко с детства казалось, что она этому миру не слишком подходит. Дети ведь не осознавали, что вокруг ёкаев столько же, сколько обычных котов и собак. Да и сначала, еще до изобретения пленки, на которой ёкаи были видны, все вообще думали, что это новая психическая болезнь. Даже лечить «мутировавших» детей пытались. Потому так комфортно было в обществе спортсменов – там из обычных людей оказалась лишь Сакура.

Неожиданное осознание свалилось откуда-то сверху и заставило Каноко замереть. «Нурарихён вчера говорил: „Люди боятся ёкаев“. – Она хмыкнула. – Не боятся, конечно. Им просто комфортнее со своими. И ёкаям комфортнее со своими. А „мутировавшие“ – будто где-то между».

Сложная загадка, терзавшая где-то изнутри, будто распалась на куски, став элементарной. Конечно, все люди разные. Но ей, Каноко, было гораздо комфортнее в кругу других «мутировавших». Отсюда и теплые воспоминания об Окинаве, и желание залезть в, казалось бы, не касающиеся ее дела Казуо.

Хината был прав, хорошее и плохое обычно перемешивалось, и в прошлом, будущем и настоящем редко можно было встретить абсолютно счастливые – или совершенно несчастные – времена. Вот только пропорции всегда оказывались разные. И если уж она действительно могла выбирать, как в визуальной новелле…

– Езжай, я останусь тут.

Хината лишь приподнял брови. Он с минуту молчал, видимо, просто не мог сообразить, как такое могло произойти. Каноко его понимала. Да, Хината изучал ёкаев и знал о них многое. Рассматривал изображения, мог перечислить повадки, привык к ним больше, чем обычные люди. Но и его настораживали невидимые, а иногда и крайне опасные духи.

Ёкаи для Хинаты представали как те кодамы на выставке – в комфортной клетке. Дом же, где они хозяйничали, вызывал дискомфорт.

– Здесь небезопасно.

– Не для меня.

– Твои родители беспокоятся.

– Позвони им на домашний, скажи, что со мной все хорошо.

Хината вздохнул.

– Ты все решила и аргументы воспринимать не будешь?

– Не буду. – Каноко грустно улыбнулась.

– Тогда могу только пожелать удачи и еще раз назвать тебя бесконечно упрямой.

– Я знаю. – Улыбка стала веселой, и она потянулась к Хинате. Они замерли, глядя в глаза. Мгновение растянулось на бесконечность, его рука потянулась к ее плечу.

И все же, едва заметив, что Хината наклонил голову для поцелуя, Каноко отстранилась. Испугалась своего порыва, обняла его – но все и так было понятно.

– Береги себя, – тихо добавил он, касаясь ее ладони, затем слегка пожал.

– И тебе удачи.

Хината шагнул к сёдзе, что вела в сад, а Каноко открыла противоположную – в глубь дома.

– Ну, я так чувствую. – Каноко попыталась задобрить кодаму улыбкой, но та даже после вкусного завтрака на такие уловки поддаваться не спешила.

Признавать это не хотелось, но ситуация выглядела патовой. Уверенности в собственной правоте и сделанном выборе хватило лишь на то, чтобы пафосно выйти из комнаты, и следующие пять минут Каноко бездумно ходила по коридору туда-сюда, отчаянно пытаясь сообразить, что же ей делать теперь. Не выдержала, вновь отодвинула сёдзе, через которые только что вышла. И вместо просторной светлой комнаты с парой футонов и большим столом обнаружила каморку для швабр, бытовой химии и прочей прозаичной мелочи.

Судя по удивленному взгляду засевшей на плече кодамы, дверь Каноко не перепутала – это сама комната успела поменяться до неузнаваемости. Каноко подавила нервный смешок. «Куда иду – не знаю, это ладно. Но теперь я даже не знаю, откуда иду», – простонала она про себя.

Логика, приправленная фантазией, твердила о том, что Казуо сейчас должен был обретаться где-то в этом самом доме – поместье Фудзивара. И, хотя бы чисто теоретически, в этот дом должна была приехать и Кицунэ. Иначе зачем отправлять сюда контейнер?

Каноко прошла вперед по коридору и, завернув за угол, обнаружила себя в тупике. Единственная дверь вела в еще одну комнату в классическом стиле, гораздо более обжитую, чем та, в которой они с Хинатой ночевали. Дико смотревшиеся в традиционном интерьере постеры «Маленькой принцессы Сары» и «Навсикаи из Долины ветров», стопка иностранных модных журналов – Каноко пригляделась к обложке, язык был явно не английским, там галочки над буквами ставить, к счастью, не додумались, – и, главное, школьная форма с синим платком на плечах. Хозяйка комнаты училась в средней школе.

Каноко хотела было выйти – вторгаться в чужие спальни явно не подобало даже званым гостям. Но за противоположной перегородкой замелькали тени, звонкий женский голос потребовал от кого-то поторопиться, ведь «до прихода гостей осталось каких-то три часа». Каноко кинулась к людям, на ходу придумав несуразное алиби.

«Если спросят, кто я такая, скажу, что визажист из Токио, которая должна помочь Кицунэ-сан собраться».

Вообще-то неплохо было бы остановиться и подумать, как вести себя в этом доме. С одной стороны, ее злостно похитили, держали в контейнере и непонятно что хотели сделать. С другой, она сама была не против здесь оказаться. И бежать в полицию, жаловаться и молить о скорейшем вызволении совершенно не собиралась. Сама запутавшись в происходящем, Каноко с трудом открыла сёдзе. Язык прилип к горлу – видимо, она все же нервничала больше, чем думала. И бестолковое беспокойство, вместе с паническим ужасом перед незнакомыми людьми, вернулось.

Но ни дама в кимоно, ни четверо мужчин в рабочих комбинезонах, что перетаскивали куда-то вглубь массивный подиум, не задали ей ни единого вопроса. И даже любезно указали, как пройти в додзё, где «Кицунэ-сан с другом тренируются с самого утра».

С Кицунэ-сан понятно, имя далеко не самое распространенное. А друг – это Казуо, что ли? Если так, то отлично, она перехватит обоих сразу.

На небольшой веранде Каноко еще старалась соблюдать неведомо откуда взявшийся профессионализм мастера-визажиста и шла, изящно выпрямившись. Но стоило деревьям скрыть ее фигуру, как она разве что не завыла от накатившей боли.

«От ревности, хотя бы себе не ври!»

Солнышко пригревало даже чересчур усердно для весны, и в куртке на улице было уже слишком жарко. Но внешнее неудобство хоть чуть-чуть, но будто бы помогало справиться с конфликтом внутри.

Каноко остановилась в каких-то кустах, села на корточки так, чтобы почти затеряться в буйной листве, и с чистой совестью ударилась было в самобичевание. Конечно, Кицунэ и Казуо где-то там и все утро вместе! Вот только кодама, и не подозревавшая, какие бури бушуют совсем рядом, затребовала объяснений.

– Ничего такого, – говорить «как есть» означало удариться в неконтролируемую истерику, а в адекватные слова чувства облекаться не желали. – Если коротко, то я приревновала парня, который мне понравился, к другой девушке. Скорее всего – да даже точно, – между ними ничего нет. Но мне все равно тоскливо, и я сижу тут. А учитывая, что между нами тоже ничего нет, то я просто дура.

Кодама пожала плечами: человеческую любовь она знала лишь по книжкам и, видимо, не впечатлилась. Но явно чувствовала, что Каноко нехорошо, и хотела хоть как-то помочь.

– Я не могу просто сделать так, чтобы между Кицунэ и Казуо ничего не было, а между мной и Казуо что-то было. Это так не работает! – Каноко даже рассмеялась от такого предложения.

Едва заметный ветер шевелил листочки на кусте, а ровный строй муравьев шел прямо через дорожку. К счастью, никого кроме них клумба не привлекла и люди сюда не спешили: Каноко где-то на переферии слышала голоса из-за угла дома. Там что-то сверлили и устанавливали, готовились к… празднику? Вчера случилось слишком много всего, и отдельные факты всплывали в мозгу будто нехотя. Недопохитители говорили, что они с Хинатой – подарок Кицунэ «на день рождения от самой себя». Если так, тогда понятно, из-за чего переполох.

– А еще я вчера целовалась с Хинатой. А значит, ревновать морального права не имею. Но я ревную, и поэтому я не просто дура, а лицемерная дура!

Над этим аргументом кодама думала чуть дольше – но тоже безрезультатно. Не выдержав, она просто ткнула несколько раз пальцем в высокое квадратное здание додзё. Вроде как: «Иди лучше займись делом, а то болтаешь непонятно о чем».

И Каноко с трудом поднялась и поковыляла по дорожке дальше. Желание забиться поглубже и отдаться переживаниям не отступало, но… она ведь уже почти у цели! Сдаться сейчас – пустить прахом все, что получилось сделать до этого.

Дыхание выровнять не удавалось. «Зря я вообще подумала о Казуо!» Мысли будто взбесились: мотоцикл, поцелуй на хайвее, его резкий выдох – за полсекунды от бешенства до полного спокойствия – когда Каноко рассказала, что она и есть Босохиме. С Хинатой было спокойно. Надежно. Он будто точно знал, чего ей не хватает для счастья, этакий решебник или консультант по всем вопросам мироздания разом. Он еще когда сказал ей, что надо заняться ёкаями! А Каноко задумалась об этом лишь сейчас. С Казуо перехватывало дыхание. Ни единой спокойной встречи, ни одного понятного момента. Но он сам всегда оставался удивительно близким и простым: дрался, переживал, смеялся и обнимал ее.

«Я скучаю по Казуо».

Каноко опустила руку в сумку, нащупывая там фуксиевый парик. Он успел слежаться и помяться, пряди торчали в разные стороны. «Я, наверно, зря ему все рассказала. Сейчас он точно на меня сердится за обман. И не факт, что мы помиримся».

Она оглядела спрятавшуюся в кустах дорожку. Было бы здорово, очутись он сейчас здесь. А лучше, чтобы они пришли сюда – или в любой другой традиционный парк – три дня назад. И чтобы на Каноко – розовое кимоно с лотосами, а на Казуо – хакама в серую полоску.

Каноко остановилась, любуясь воображаемой картинкой. Кажется, даже настоящая рука потеплела от того, что в воображении Казуо взял ее ладонь в свою.

«Ты опять убегаешь! Хватит прокрастинировать, займись делом!»

Окрик из глубин сознания заставил встрепенуться. В то же время вполне реальная кодама впилась маленькими ручонками в ее шею и больно надавила на ключицу. Каноко заозиралась, разыскивая неведомую опасность. Она в этом доме меньше суток, но уже успела привыкнуть, что ёкаи повсюду. И даже не заметила, как трое подкрались чуть не вплотную: уселись прямо на ближайшую ветку.

– Эй, у тебя гости! – Каноко дотронулась пальцем до ворота куртки, за которым скрылась ее кодама.

Три ее соплеменницы на ветке заинтересованно вылупили глаза. Одна из них, с цветочком на макушке вместо приличного листика, даже лапку к Каноко протянула. Но вот кодама Каноко не хотела вылезать ни в какую. Пряталась и зыркала недобро из-за ткани. Еще и сжалась так же, как когда они были в контейнере. Каноко запоздало поняла, чего та вчера испугалась.

– Ну поздоровайся хотя бы, невежливо.

Кодама нехотя выставила лапку, намекая, что сама с кофты на ветку не перепрыгнет. И Каноко не стала противиться – поднесла ее ближе к остальным, посадила на небольшую веточку с острыми шипами среди яркой листвы.

Разговаривать в человеческом понимании слова кодамы не умели. Они вообще не издавали звуков, даже шум леса воспроизвести не могли. И раньше, в старину, все упоминания о кодамах были на редкость однообразны. «Путник такой-то пошел в лес за хворостом, но там заблудился. На поляне он встретил множество маленьких человечков, сидящих на деревьях, и одного огромного монстра, духа леса». Кодамы в этих рассказах всегда оставались доброжелательными, но отстраненными от мира людей персонажами.

Вот и лесные сестры рассматривали новенькую с любопытством, но и с подозрением. А та независимо сложила руки на груди и отступила к самому стволу.

– А еще меня обвиняешь! – Каноко рассмеялась и вновь подставила руку.

Чего терроризировать всех четверых, если они уж совсем не хотят общаться?

И тогда кодама ее удивила. Вздрогнула и почти побежала, – но не к Каноко, а к трем диким сородичам. Встала прямо перед ними, всех обнюхала и после театральной паузы по руке вернулась за шиворот.

– Прогресс!

Каноко рассмеялась бы, не знай она, сколько сил может стоить даже такая банальность. И зашагала к додзё уже гораздо увереннее.