Злиться оказалось бесполезно, ждать Хинату – тоже. Каноко не меньше получаса разыскивала его по всей выставке, пока не поняла, что и он, и Кицунэ, и даже Юки с Казуо успели куда-то деться. Кодама на плече разводила руками и качала головой, но помочь тоже ничем не могла. И лишь когда ноги вконец устали, а лодыжки заболели от бестолковой беготни, Каноко наконец оседлала забытый на парковке мотоцикл. Злобное веселье в груди заставило снова натянуть парик, чтобы розовые волосы развевались из-под шлема. Парень рядом шарахнулся, а пожилой мужчина в отдалении недовольно покачал головой.

«А если они уже уехали и я поэтому не могу никого найти?»

Хината с Казуо до дома без поезда не добрались бы, но у Кицунэ, насколько Каноко понимала, чуть ли не свой водитель был. И она вполне могла из чистой и незамутненной корысти подбросить их до дома.

Мысль казалась слишком логичной для того, чтобы не быть правдой. Искрившееся в груди предвкушение, с которого начался день, стремительно скатывалось в глухую тоску.

Даже дорога, ветер в лицо и шум двигателя не радовали, а скорее раздражали. Как долгожданная игра набивала оскомину, если не отлипать от приставки сутки напролет, а от прежде любимой еды начинало мутить, стоило ей отравиться. Где-то на задворках сознания скользила мысль о том, что расстроенной садиться за руль нельзя. Если ты из-за чего-то бесишься, ты невнимательна. И на дороге это гарантия аварии. Каноко поежилась, махнула рукой, чтобы показать, что собирается перестаиваться, и только тут заметила машину, мирно подъехавшую по правую руку.

Сзади ее заблокировало такси, а соваться между полосами, чтобы все же повернуть направо на следующем цикле светофора, не было настроения. «Только не говорите настоящим босодзоку, что их „принцесса“ соблюдает правила дорожного движения», – хмыкнула про себя Каноко. Сидевший за рулем соседней машины мужчина разглядывал ее с настоящим ужасом, а мальчишка-подросток сзади – с восхищением.

«Я уже почти городская легенда». – Она грустно усмехнулась и нажала на педаль газа, плавно разгоняясь. Впереди, за развязкой, начинался пригорок, а уже за ним можно было развернуться, вырулить снова на злосчастный перекресток и на этот раз проехать правильно.

Свисток заставил резко сжать тормоз. Каким чудом мотоцикл не перевернулся, сбрасывая с себя незадачливую байкершу, Каноко не знала.

Впереди, сразу за пригорком, толпилась целая вереница полицейских машин. Каноко помотала головой: невозможно! Откуда они взялись? Она обязательно заметила бы засаду, когда стояла на светофоре.

Каноко крутанула руль, рассчитывая развернуться и уехать, но не успела: к ней уже шел полицейский. Выезд перегородили две полицейские машины. Оставалось лишь ощупать собственную макушку и чуть не расплакаться с досады – на ней красовался розовый парик.

«Лучше б его ветром унесло», – мысль была почти панической.

– Добрый день, Босохиме-сан! – полицейский оказался неожиданно молодым, с какими-то детскими чертами лица. – Будьте добры, покажите ваши водительские права. А то мы с коллегами давно спорим, как вас зовут на самом деле.

Каноко потянулась к сумке: там, в небольшом кармашке, лежали документы. Достала небольшую книжицу с приклеенной фотографией, посмотрела на сосредоточенное лицо офицера. Слишком сосредоточенное. Что-то было не так.

Глаза свело от резкого спазма, пришлось зажмуриться. Когда Каноко открыла их снова, везде была паутина. Она стояла не на дороге, а на пустыре, вместо машин красовались огромные валуны, а прямо перед ней клацала жвалами черная и блестящая паучья морда.

– Значит, Такахаши Каноко? – В мохнатой лапе паук держал ее права.

Тонкие белые нити успели обвить мотоцикл, намертво прикрепив его к невысоким коконам, в которых с трудом можно было узнать молодые деревца. Паутина стягивала руки, не давала шагнуть и даже посмотреть в другую сторону. Что-то – кодама, конечно, – беззвучно, но очень яростно билось у самого воротника. Несколько нитей лопнуло, Каноко резко повернула голову: сзади, вне досягаемости паутины, стояла Кицунэ. Ярко-рыжие волосы развевались на ветру, равно как и длинный черный шарф, который колыхался будто пиратский парус.

Зрение помутилось, и Каноко взмолилась о том, чтобы все это развидеть. Уж лучше полиция, разбирательство с родителями и клеймо члена банды, чем стать ужином гигантского паука.

Когда картинка вновь обрела четкость, перед взором предстало детское лицо офицера. А в следующее мгновение все померкло.

Она ползла по дороге. А может, не ползла, но точно по дороге. Шершавая поверхность асфальта царапала ладони и колени. Наверное, это было очень больно. Каноко точно должна была испытывать боль: когда весь живот в крови, всегда больно.

А может, живот не в крови? Она не видела свой живот, только куртку. Куртка в крови, если на нее надавить, она чавкает, потому что пропиталась. В свете расплывчатого фонаря видно, что жидкость темная, а не прозрачная. Значит, не вода. Может, это что-то вроде крови, но не кровь? Ведь если кровь, то она вытекает. А если кровь вытечет, то что останется?

Свет промелькнул мимо. Каноко вытянула к нему руку, но поймать не получилось. Наверно, все из-за того, что она тянула руку неправильно. Свет был снизу, а она висела сверху, над асфальтом. А как она могла висеть над асфальтом? Почему она не упала? Даже двумя руками ведь не держалась, потому что одну вытянула.

Свет промелькнул снова. Каноко напрягла все силы для того, чтобы закричать: «Помогите!» – но из горла вырвался лишь гул и хлюпанье.

Порадоваться можно было хотя бы тому, что сам момент аварии снился редко. Она часто вновь видела больницу или свою старую школу, но вот исступляющую боль, пронзающую живот, во сне испытала всего четыре раза. Но после этого всегда не могла проснуться. И сейчас тоже глаза не желали открываться, а сама Каноко едва осознавала, где находится, и просто лежала калачиком, закрывшись от всех на свете бед.

Кровать подпрыгнула, и она ударилась головой о жесткую стенку. Пахло пылью и почему-то сладкими духами. Руки мелко дрожали, а глаза не слушались, будто бы для того, чтобы открыть их, одного желания было недостаточно.

Кровать вновь подпрыгнула – не странная кочка, а лежачий полицейский. Каноко резко дернулась и застонала. Кто-то накрыл ей рот и нос ладонью. Дышать стало почти так же сложно, как и открыть глаза.

– Тихо, тихо, я слушаю.

Неизвестный оказался достаточно сильным, чтобы прижать Каноко к себе. Он продолжал держать руку около ее рта, но хоть глаза наконец удалось открыть полностью. Лучше от этого стало не сильно: темнота вокруг царила кромешная, только спать и можно было. Только по бокам желтыми глазами горели три кружочка с одной стороны и три с другой. Где она? Что случилось? Мозг еще проснулся не до конца и в ответ на вопрос выдал образы из сна.

Каноко помотала головой. Нет, такого не может быть. Вспомнила жуткую морду со жвалами и поморщилась. Это уже больше было похоже на правду. На периферии слуха проступали голоса. Один веселый, чуть более громкий. И еще два еле различимые, они о чем-то спорили.

– Я не буду… громко, – прошептала она сквозь ладонь.

Неизвестный ее отпустил, и Каноко наконец ощупала себя. Нога болела: не от того, что что-то случилось, а просто затекла. Рядом что-то валялось. Она коснулась ткани и поняла: сумка. Что ж, спасибо Кицунэ и на этом.

Потрогала внутри, залезла глубже, чтобы найти хоть что-то полезное, одновременно пытаясь вспомнить, что положила туда сегодня утром. Память отвечала с трудом, зато пальцы наткнулись на что-то острое. Уцепились, несмотря на боль, и выволокли из сумки.

Тут же стало очень светло: включился фонарь с хитомоши внутри. Неизвестный мгновенно перешел в категорию «близкий друг», так как оказался Хинатой, а странная жесткая кровать, на которой подпрыгивала Каноко, оказалась днищем огромного короба или ящика. Тот стоял в кузове грузовика, а потому болтался и подпрыгивал на кочках. Каноко закрыла глаза и открыла их снова: в ящике не хватало воздуха, и она уже чувствовала, как начинает болеть голова. Хината, заметив, что ей нехорошо, притиснул ее к дыркам в корпусе. Холодный, почти сладкий воздух брызнул в лицо, и Каноко с жадностью задышала.

Говорили водитель грузовика и пассажир, сидевший на переднем сиденье. Оба – мужчины, возраст по голосам было не определить, но явно далеко не подростки.

Каноко попыталась сосредоточиться на словах, но радио – тот самый третий, веселый голос – сильно мешало.

– …скажешь!

– Так а ты – говори, не говори, оно… какая разница!

– …разница… всегда есть. Принцесса…

– …что принцесса?!

Оба рассмеялись, будто над понятной лишь им двоим шуткой, а Каноко отодвинулась от отверстия и коснулась руки Хинаты, чтобы привлечь его внимание. Тот как раз «дышал» с другой стороны.

– Что происходит? – Она шептала, но то ли из-за тишины, то ли из-за того, что они были в контейнере, слышно было слишком хорошо.

Хината в ответ замотал руками и подозвал Каноко ближе, так, что они касались друг друга почти всем телом.

– Меня поймал цутигумо.

Каноко кивнула в ответ. Жвала, паутина и иллюзии. Нет, сначала она, конечно, и впрямь поверила в полицейскую засаду. Но стоило ребенку потерять концентрацию, как проступила реальность. Да и с деталями явно работал в одиночку, чем больше она думала над внезапно появившимися из ниоткуда полицейскими машинами, тем быстрее находила несоответствия.

– Это ребенок, Кицунэ его заставила.

В свете одинокого фонаря нормально рассмотреть эмоции едва ли было возможно, но Каноко показалось, что Хината смеется.

– Верю.

– Что теперь?

– Нас везут в Киото.

Каноко пододвинулась так, чтобы свет падал на наручные часы. Она уехала с выставки в полчетвертого, а сейчас было уже ближе к пяти. Значит, они скоро должны приехать?

Хината понял ее без слов и покачал головой.

– На машине очень долго, почти шесть часов.

Каноко поежилась, на коже выступили мурашки. Голова вновь начинала болеть. В коробе было не развернуться, встать не получилось бы. Вот только ужасно жарко, и воздуха не хватало настолько, что задохнуться казалось вполне реальной перспективой.

– Что за фонарик?

Хината подобрал его с пола, посветил на стены короба – железные, ребристые, в облезлой желтой краске, как у морского контейнера. Включил и выключил пару раз.

– Странный свет.

– Хитомоши.

Больше объяснять не требовалось – Хината и так удивленно хмыкнул. Ёкай весело подпрыгивал в стеклянной колбе, рассматривая их огромными глазами словно бы в черной подводке. Конечно, ему-то воздух был не нужен.

– Не видел такого раньше, – Хината усмехнулся. Каноко почувствовала, как он высвободил руку и перехватил ей фонарь.

Каноко улыбнулась, глядя, как цвет меняется с желтого сначала на белый, а потом – на неоново-оранжевый. На стенах короба заплясали подозрительные тени. Она хотела уже забрать его у Хинаты и посмотреть, не случилось ли что-то с ёкаем, когда пластиковая ручка вдруг затряслась, крышка, через которую обычно вставляли батарейки, а в этом случае – стеклянную колбу, – сама собой открылась, и изнутри вылезла кодама. Свет тут же вернулся к норме.

– Спелись!

Каноко со вздохом подставила ладонь и позволила кодаме залезть сверху. Та сонно потирала глаза и удивленно осматривалась. А оценив обстановку, уперла руки в бока и требовательно уставилась на подругу.

– Нас поймали. – Каноко пожала плечами в ответ и поднесла ладонь к круглым прорезям, показывая багажник. Кодама перебралась на корпус контейнера и гордо зашагала вверх по вертикальной стенке. Что жалкий лист жести той, что вверх ногами стоит на ветке лиственницы?

Каноко вздохнула и прильнула к прорези: из кабины продолжало бубнить радио, Хината тяжело дышал с другой стороны. Кислорода не хватало, и голова болела все больше.

Ладно она. Расстроенная, замученная, потеряла концентрацию и случайно угодила прямо в ловушку. Но как Кицунэ умудрилась подкараулить Хинату? Каноко попыталась привлечь его внимание, чтобы задать вопрос, но тот лишь покачал головой и приложил ухо к щели.

Каноко подобралась ближе к своей прорези и замерла.

– …трое, Накамура Хината, двадцать один год, Сато Казуо и Такахаши Каноко, девятнадцать лет. Согласно заявлениям родителей пропавших, молодые люди собирались посетить промышленную выставку в Токио. В последний раз их видели вчера утром. Если вы располагаете какими-либо данными об их местонахождении, убедительная просьба сообщить в полицию.

По телу Каноко прошла дрожь. «Вчера?» – нестерпимо захотелось забарабанить в дверь и заорать. «Какое сегодня число? Я здесь что, целый день провалялась?»

Но кулаки лишь безвольно опустились, а ярость сменилась опустошением. Каноко рухнула на пол контейнера, будто марионетка с обрезанными нитями. А их невольные похитители, видимо, выкрутили радио чуть громче.

– Источник «Нихон Броадкастинг Кампани» в токийской полиции сообщает, что мотоцикл, принадлежавший одному из пропавших, был найден вчера вечером на территории городского муниципалитета Вако.

«Мотоцикл Харухи? Наверно, он». – Каноко замерла прямо под отверстиями в стенке контейнера и запрокинула голову. Снаружи залезла кодама и посмотрела на них с настолько гордым видом, будто только что решила проблему вырубки лесов, очистила мировой океан и колонизировала парочку планет.

Каноко нахмурилась было: измученный мозг с трудом понимал, с какой именно целью ёкай размахивала руками и корчила рожи. Но все же сообразила и закивала в ответ. Если она правильно поняла, новости просто отличные. Если неправильно… что ж, стоит надеяться, что кодама, по крайней мере, не решила захватить мир.

– Пожалуйста, если ты можешь! – шепот вышел даже не жалобным, а подобострастным. Ну, хотя чего ей сложного: фонарик же она раскрутила. Да еще и изнутри.

Кодама расплылась в хитрой улыбке. Послушно выбралась сквозь прорезь и побежала наверх. Каноко замерла, едва дыша. Не только из-за недостатка кислорода, но больше из-за беспокойства. Вдруг двое из кабины что-то заподозрят? Грузовик вновь подпрыгнул, и шум от колес сменил тональность. Они съехали с трассы в Киото и сейчас на проселочной дороге? Или это просто мост?

Ходила кодама беззвучно, но щелчок открываемой щеколды не заметил бы только глухой. Хината тут же загасил фонарик и прильнул к прорезям. Без света шансы были явно выше.

Щелчок раздался еще раз, одна из створок начала со скрипом открываться – Каноко едва успела поймать ее, впервые поблагодарив контейнер за то, что он достаточно узкий, чтобы ей удалось это провернуть.

Прикрыла створку за собой и успела вернуться к наблюдательному пункту у прорезей, когда один из мужчин вытянул шею и через плечо оглядел контейнер.

– Она говорила, что везем?

– «Подарок от меня самой мне на день рождения», – ответил ему второй с ухмылкой. – Строжайше велено не открывать.

– Тварюка какая-нибудь, наверно. Редкая и злая. Вроде умибодзу[43].

– Надеюсь, она ее и сожрет.

– Кицунэ тварюку? Или наоборот?

– Хоть так, хоть так, все легче. – На этот раз рассмеялись уже оба.

Теперь даже сквозь едва приоткрытую дверь слышно было намного лучше. Но самое главное: свежий воздух потоком хлынул в контейнер, и у Каноко даже голова закружилась, когда она наконец вдохнула полной грудью. Попробовала открыть створку еще чуть-чуть, но та снова заскрипела, рискуя обнаружить их перед недопохитителями.

На этот раз мужчина чуть не высунулся из кабины, пытаясь понять, что происходит.

– Что там?

– Да вроде все в порядке, но… – Он замолчал. – Давай лучше перегородку поднимем, а? А то вдруг эта дрянь не дождется нашу «принцессу» и нас сожрет?

Ответа Каноко не услышала, лишь звук подшипников и скрежет пластика. А когда все стихло, вокруг стало темно и совсем тихо, даже радио больше не пробивалось. Створки она открыла обе почти без опасений. Кодама прыгнула на руку и по рукаву вскарабкалась до плеча, а Хината – ростом он был выше сантиметров на пятнадцать – расслабленно вытянул ноги. До этого ему приходилось сгибаться, чтобы хоть как-то устроиться в контейнере.

Сама Каноко, едва разогнав кровь по жилам, подскочила на ноги. Контейнер, как она и предполагала, стоял в прицепе грузовика. И соседствовал с десятком дизайнерских чемоданов, сваленных в неаккуратную кучу, запасным колесом в тонком целлофановом пакете и ящиком для инструментов.

От кабины их теперь отделяла пластиковая шторка.

Хинате поездка явно давалась гораздо тяжелее. Даже в сумраке кузова было видно, как побледнело его лицо, а жилка под правым глазом трепыхалась. Каноко присела рядом и погладила его по откинутой в сторону руке.

– Сейчас уже легче станет, потерпи еще чуть-чуть, пожалуйста.

– Надеюсь. – Он закрыл лицо руками.

Стало бесконечно стыдно, и Каноко тяжело вздохнула, пытаясь удержаться от бестолковых нервных слез. «Если бы я не рассказала все Хинате, он бы сейчас спокойно читал дома книгу. Или пошел бы в кино с друзьями… Но мне надо было с кем-то посоветоваться. Вот и досоветовалась». От чувства вины болело в груди, очень хотелось провалиться куда-нибудь под землю. Останавливало только то, что под землей – или, точнее, под днищем грузовика – были лишь массивные колеса, способные задавить в любую секунду.

Лицо Хинаты оставалось все таким же бледным, но дыхание выровнялось, и Каноко решилась задать вопрос.

– Как тебя поймали?

– Ты куда-то пропала, – голос оставался слабым и сипящим. – Я хотел узнать… что случилось. Выставка заканчивалась, я позвонил к тебе домой: только зря твоего брата напугал.

Каноко прикрыла глаза и задумалась. Домой? «Про Харухи в новостях ничего не говорили, с ним все хорошо…» – мысль получалась грустная.

– Никто ничего не знал. – Хината подозрительно замолчал. Каноко дотронулась было до его лба, потрогать, не горячий ли, но тут же отдернула руку.

– И?

Вопрос повис в воздухе. Хината скривил губы в невеселой улыбке и дотронулся до скулы.

– Помню только, как решил найти Казуо.

Больше можно было ничего не говорить. Каноко согнула руку в запястье, чтобы свет от фонарика не попал Хинате в глаза. Даже в неровном свете было видно, что щека у него покраснела и покрылась фиолетовыми прожилками. «Подрались?»

– Потом я услышал… звук. Не как в учебниках про него писали, совсем по-другому, я поэтому даже не понял сначала, – наконец продолжил он. – Как будто кто-то шелестел бумажкой… или фольгой… прямо над ухом. Как вода в канализации, знаешь? Только он звал.

Каноко замерла: успела открыть рот и даже взмахнуть рукой, чтобы не согласиться разом и со всем. Она слышала о подобных случаях, хоть вживую и не сталкивалась. Но ведь это просто не мог быть…

– Нуэ[44].

– Ага. – Хината кивнул. Его лицо исказила гримаса: неприязнь и… стыд? Неужели недоволен, что не смог ничего сделать? – Голова болела. Удар у твоего друга… Не для кендо. Я попытался убежать, но…

– Шепот уже держал?

– Да. – Хината сглотнул. – Нуэ начал петь, и я отключился. Очнулся уже здесь.

Каноко вцепилась в рукав Хинаты, ее пальцы побелели.

– Извини меня, пожалуйста!

– Успокойся, все хорошо!

Хината улыбался, его руки обняли Каноко, сжали, физически заставляя не дрожать. Она уткнулась куда-то в куртку, вдыхая легкий запах порошка от ткани и шампуня – от волос. Теплая кожа шеи касалась щеки, а его руки лежали у нее на талии.

– Не бойся. Я…

– Я не боюсь, не из-за этого!

Каноко хотела отстраниться, но слезы брызнули из глаз, и Хината вновь прижал ее к груди.

– Если ты плачешь из-за меня, то не надо: я не сахарный и сам решаю, что мне делать. Если из-за себя, то… Ну, можешь, конечно, если хочется. Но лучше, думаю, просто подумать, как нам выбраться.

Голос у него окреп и, кажется, несколько охрип. Каноко и сама хотела пить, слюна во рту была вязкой, а язык – неповоротливым. Судорожные мысли путались, но одно было ясно точно: плакать сейчас попросту глупо. Да, страшно. От неизвестности хотелось выть, крушить дизайнерские чемоданы Кицунэ и орать на водителей, утаскивающих их все дальше и дальше от дома.

Но не сейчас. Сначала следовало выбраться, успокоить родителей, и только потом можно было дать выход эмоциям. Каноко набрала воздух в легкие и медленно, на счет, выдохнула. Давно забытое упражнение, еще из детского сада, неожиданно оказалось как нельзя кстати во взрослой жизни.

Хината, видимо, почувствовав, что она наконец пришла в себя, убрал руки и дал отстраниться. Стало холодно и неуютно, но Каноко одернула себя, сжала ладонями колени и, опершись о стенку, поднялась на ноги.

Кодама, как командир корабля в опасном плавании, стояла на крыше контейнера. Листик на макушке развевался, будто ленточки на бескозырке. Каноко придержала заскрипевшую створку, усмехнулась, глядя на ёкая, и с неожиданным азартом принялась изучать дверь кузова. Тонкие металлические пластины стояли не плотно, но в прорези даже кодама не просунулась бы. Огромные заклепки массивного запора поблескивали на солнце. Естественно, снаружи. Никто же не думал, что груз решит отпереть себя сам.

Недолго понаблюдав за безуспешными попытками Каноко выбраться наружу, Хината присоединился к ней, оглядел конструкцию двери и помотал головой.

– Зря стараешься.

– У меня сейчас получится. – Кодама по руке перебралась на плечо, спрыгнула на замок и прошлась по пластине.

Каноко изо всех сил пыталась дотянуться до затвора сквозь нижнюю щель, в нее пальцы пролезали. И даже дотронуться до шпингалета получалось, а вот открыть сил уже не хватало.

– Помоги мне лучше! – стон оказался слишком уж громким, но шторка водителей не открылась.

– Каноко, это бессмысленно. Мы на трассе, машина едет километров сто в час, не меньше. Сзади тоже машины. Если выпрыгнешь сейчас наружу, можно даже не надеяться, что выживешь.

– И что делать? – Она вынула руку из щели. На тыльной стороне ладони пропечаталась красная полоса.

– Я думаю, лучше подождать до города. Они обсуждали, что везут нас в Киото. Оттуда вернуться в Токио гораздо легче, чем из леса. Три часа на поезде, и все. – Хината ткнул пальцем в зеленое месиво между рейками.

Потерев пострадавшую руку, Каноко все же отсела от двери. С одной стороны, он был прав: выпрыгивать из машины на всей скорости, а потом бежать неизвестно сколько до первой попавшейся деревни – так себе идея. С другой, велик шанс, что в Киото их сразу возьмут в оборот. Снова зачаруют цутигумо или нуэ, или в новый короб затолкают, без разницы.

И как тогда спасаться, если противники окажутся умнее и внимательнее нынешних?

Хинату эти мелочи, видимо, мало беспокоили, он лишь лег, приготовившись ждать. Каноко нахмурилась, но все же решилась прилечь рядом и подложить сумку под голову. Машина чуть покачивалась, дорога снова стала асфальтовой, – и так, под мерное дребезжание, она и уснула.

Каноко подхватили под руки и под ноги и несли в машину. Там что-то говорили, кричали, спорили, – она помнила лишь боль в ушах и яркую белую лампочку над головой. Лампочка то гасла, то снова зажигалась так, что глаза болели от резкого света. Свернутое в петлю тело казалось удивительно легким, но нос чувствовал запах гари, а во рту хлюпала соленая вода.

– Как тебя зовут, ты знаешь?

Зовут? Да, она знала. Только вот как? Что-то простое, вертится на языке. Как-то же ее называли, это точно. А еще был парень, с которым они ехали. Его тоже звали как-то, она помнила, он ей говорил.

А как? Ха… Или Хи… Нет, наверно, все-таки Ха…

– Хи… ната, – сквозь жидкость в горле говорить получалось слабо, все хлюпало, а Каноко захлебывалась.

– Отлично, Хината! Мы скоро приедем, и все будет хорошо!

– Скоро уже приедем. – Хината потрогал ее за плечо, и Каноко нехотя открыла глаза.

Она лежала на чем-то теплом, заботливо накрытая сверху курткой.

Просыпаться совершенно не хотелось. Страх и нервы безумного дня настолько ее вымотали, что сил совсем не осталось. Каноко на мгновение поддалась искушению и закрыла глаза. Сон, будто парализующее зелье из игры, разливался по телу, и руки и ноги, вмиг потяжелев, вынуждали остаться в постели и не просыпаться.

Колеса грузовика заскрипели – водители затормозили перед поворотом, – и сознание вдруг прояснилось. Глаза открылись сами собой, и Каноко подскочила.

Не время расслабляться. Да, они выбрались из короба, но все еще в грузовике, и не слишком понятно, чем это все закончится.

– Успокойся, – шепнул Хината, и Каноко запоздало поняла, что теплое нечто, на котором она лежала, было его грудью.

Теперь он аккуратно придерживал ее за плечи, не давая вскочить и удариться головой о низкую верхнюю крышку контейнера.

– Что-то случилось?

Каноко огляделась бы, но солнце близилось к закату, свет совсем перестал проникать сквозь просветы между металлическими пластинами кузова, и все вокруг вновь погрузилось во тьму.

Хината зевнул и помотал головой.

– Успокойся, все в порядке. Еще час, и будем на месте.

Каноко выдохнула. Хотела устроиться поудобнее, но листы жести, из которых был сварен контейнер, этому никак не способствовали. Заклепки больно впивались в кожу, а стоило облокотиться на стенку, как лопатки начинали болеть. Да и ночью на сквозняке оказалось банально холодно, – а закутаться от макушки до пят в куртку не получалось.

Хината рукой притянул ее к себе. Каноко замычала, но решила не вырываться: наконец-то стало хоть чуточку теплее. Чужие руки больше напоминали ледышки, видимо, он тоже сильно замерз, хоть и не признавался. Каноко обхватила его ладони своими и подышала на сложенные пальцы.

– Мне часто снится Окинава. Как в больнице лежала. И просто.

– Кошмары?

– Наоборот. – Каноко помотала головой. – Что все было хорошо. Уютно так, без проблем.

Хината засмеялся еще до того, как ее дослушал.

– Я помню. Ты постоянно ворчала, что то и это тебе не так, и вообще все не нравится.

Каноко нахмурилась, вспоминая. Ну да, было такое. Но это же просто так, чуть-чуть. И вообще, она же не всерьез. Ну или всерьез, но… Это же не значило, что ей не нравилась вся жизнь!

Вспомнилось, как она шла по аллее от старого общежития – потом в нем стали проходить занятия клубов – к новому. Топать там надо было больше километра, холодный ветер дул с океана. Наверно, тогда Каноко-подросток ворчала и бесилась: «Ну что за кошмар, сколько можно, почему нельзя сделать удобно?!» Сердилась на неудобные туфли и слишком медленный светофор.

«Знала бы я, что через полгода физически тот километр не смогу пройти, больше ценила бы момент». Аллея растаяла в памяти, оставив напоследок теплую грусть, запах свежей травы и тот самый океанический ветер на коже.

– Ну, сейчас я оценила, что потеряла.

Хината хмыкнул.

– Было здорово. Даже в больнице. Не согласен?

Каноко прикрыла глаза и сжала губы. В воображении, но будто реальная, встала палата, в которой она лежала после аварии. Белые стены, в тон – постельное белье и шторы. Яркий свет, вырывающийся из окна, и узкая полоска океана вдалеке. Легкая прохлада, щиплющая кожу, и стойкий запах чистящих средств.

– Согласен. Думаю, как забавно ты размышляешь. По принципу: «Сейчас все плохо, а раньше все было хорошо». Потом еще чуть-чуть времени пройдет, и ты будешь считать, что там, в том будущем, в котором ты живешь, все плохо, а в прошлом, которое сейчас для нас настоящее, все хорошо.

– Да нет, почему?! – Каноко нахмурилась и в который раз попыталась представить себя в будущем.

Будущее упорно не представлялось, и пришлось рассуждать логически. Родители поставили ей такой выбор: университет или работа. Допустим, работа. Вставала бы она в шесть утра, собиралась и к девяти ехала на работу в Токио. Диплом у нее только школьный, в фирму с ним вряд ли возьмут. Но всегда можно устроиться официанткой, например. Или продавцом в круглосуточный комбини. Может быть, учителем танцев – не зря же столько лет гимнастикой занималась.

Так работала бы, в шесть-семь шла на станцию, садилась на поезд. В восемь приезжала домой, поужинать с семьей. Или задерживалась бы в Токио, чтобы сходить в бар с коллегами. А может, сняла бы квартиру, поселилась отдельно и не моталась бы туда-обратно по полтора часа.

Воображение, наконец переставшее лениться и сдвинувшееся с мертвой точки, подкинуло картинку, как уставшая и голодная Каноко тащится на поезде домой, в Сайтаму, а ёкай в синкансене, сжалившись, подсовывает ей клок пыли на ужин.

Да, ворчала бы она тогда от всей души. И вспоминала, как хорошо было ходить в школу на дополнительные занятия, видеться с Хинатой, расследовать всю эту историю с Кицунэ и Казуо… Острая ностальгия по настоящему сдавила горло.

– Ну допустим. – Каноко насупилась. Пришлось все же признать правоту друга. – Сейчас все не так уж и плохо, если с будущим сравнивать.

– Забавная. – Хината хмыкнул. – Все будет нормально. И сейчас неплохо, и было тоже. Просто прошлые проблемы ты уже пережила и знаешь, как их решать. Поэтому они и кажутся тебе несущественными, а жизнь на Окинаве – простой и понятной.

Каноко еще раз представила будущее: недосып, вечный цейтнот и бесконечные мелкие бытовые сложности вроде закончившегося не вовремя проездного и шумных соседей на съемной квартире.

– Нет, будущее ужасно и отвратительно. Точка.

– Ты упрямая, что кошмар. – Хината пересел поудобнее, теперь Каноко лежала у него на плече. – И забавная, от этих слов не отказываюсь. Если оно тебе так не нравится, можешь попробовать поменять. Как концовку в играх.

– В играх всегда есть четкие правила. Ну… Как контрольные точки. В жизни их нет. Как понять, в какой момент надо выбрать другой вариант?

– Пф, – Хината, еще минуту назад пребывавший в легком раздражении, усмехнулся. – Да сколько угодно. Куда поступишь, куда на работу пойдешь, с кем решишь общаться…

Он продолжал рассуждать, а Каноко не отвечала, лишь сгорбилась и обняла руками колени. Приставка, хоть и лежала в сумке, давно разрядилась, а розетки в грузовике, понятно, не было. Сейчас она была бы очень кстати. Игра точно помогла бы убить время до того, как они приедут. А еще – эта мысль казалась одновременно безумно комфортной и страшно постыдной – приставка и игровой мир внутри нее прекрасно отвлекли бы от проблем реальной жизни. Сейчас же даже фантазии об игре возвращали в реальность.

«Поменяй! Легко сказать… – Каноко прищурилась, включила фонарик и направила его на стенку контейнера. Ту кое-где поела ржавчина, рыжие пятна бросались в глаза и выглядели жутковато. – Даже если Хината прав и эти «контрольные точки» в реальности существуют, кому какая разница, что я выберу?»

– Банально, отношения. – Видимо, Хинату тема тоже задела, потому что долго молчать он не смог. – Если упростить, то это правда все как в визуальной новелле. Выбираешь, с кем хочешь встречаться. И вместе с этим человеком выбираешь «его» рут[45]. Как бы ту параллельную реальность, в которой ты именно с этим человеком, а не с каким-то другим.

– Ты играешь в визуальные новеллы? – теперь усмехалась уже Каноко.

Он скосил глаза и посмотрел на нее с подозрением.

– Ты тоже, можешь не притворяться.

Каноко задрала нос, но спорить не стала: ну да, чего уж там. Сравнение оказалось забавным. И какие же у нее сейчас есть варианты? В порядочной визуальной новелле героиня всегда разрывалась между множеством красавцев, один лучше другого. Она усмехнулась: так и хотелось топнуть ножкой и завопить, как маленький ребенок, требуя полдюжины идеальных парней на выбор.

Вместо этого Каноко озвучила вопрос. Думала, Хината начнет нести чушь или стушуется, но тот лишь задумался на секунду.

– Я и Казуо, думаю. Ну, или отложить вопрос на потом.

Вот что Каноко в нем ценила, так это трезвый ум даже в самых смущающих обстоятельствах. Тем более, сама она столь уникальным умением похвастаться не могла. От честного и прямого ответа стало не по себе. «Я» и «Казуо», подумать только. Надо было что-то ответить, а не сидеть как кукла, но Каноко попросту замолчала.

Но Хината ответа не ждал – или, по крайней мере, не показывал этого. А забеспокоился, лишь когда вконец накрутившая себя Каноко мелко задрожала.

– Что с тобой?

Машина неслась вперед с огромной скоростью, кузов чуть покачивался на виражах. В просветах изменились тени – они явно приближались к городу, и придорожные фонари стали встречаться чаще. Слышался шум набегающих на берег волн, и тяжелый серый воздух Токио, пропитанный выхлопными газами, окончательно сменился солью и водорослями близкого океана.

– Я думала, ты на меня обиделся. Я же тебе не ответила. Тогда, в библиотеке.

– Предпочту считать, что не вовремя задал вопрос.

Хината был настолько близко – да что там, она фактически на нем лежала, – но только сейчас кожа покрылась мурашками, а щеки – невидимым в темноте румянцем.

– А когда было вовремя?

– До аварии, думаю. Или уже после того, как ты восстановишься.

– А сейчас? – Каноко повернула голову. Давно вывалившийся из рук фонарь светил куда-то в никуда, но очертания лица: глаз, носа, губ – разглядеть все равно удавалось.

– А сейчас ты по три раза на дню можешь менять решение.

Хината смотрел на нее, низкий голос обволакивал, и Каноко забыла о жутком ночном холоде. Наоборот, от его прикосновений по коже разливался жар, а в голове было пусто-пусто, и ужасно хотелось натворить глупостей.

– И даже если я его поменяю, мы останемся друзьями? Ты не будешь меня винить?

– А ты винишь рыбу за то, что она не умеет летать?

Каноко потупилась было, замерла, – нет, разрешить себя задуматься значило отступить. И она просто приблизилась, касаясь чужих губ. В конце концов, ничего страшного. Они уже целовались раньше, и…

Сомнения – вслед за остальными мыслями – исчезли без следа. Остались лишь его руки на талии, царапающая подбородок и руки щетина, жесткие, короткие волосы на затылке, щекочущие ее ладонь, и обжигающее щеку дыхание.