Мы засиделись допоздна, и я рассказала Селестине все о Циннии и о нашей прежней жизни. Как мы стали сиротами и едва сводили концы с концами, попрошайничая и подрабатывая у местных жителей. Как несчастный случай вынудил нас уехать из города, а за мою голову была назначена награда. Я не стала вдаваться в подробности, просто сказала, что мой пробуждающийся дар навредил другой девочке. Алкоголь помог скрыть горькое чувство вины, которое грозило меня задушить.

Я описала, как Цинния подпилила мои зубы, чтобы обезопасить нас, и как в конце концов мы прибились к «Позолоченным солнцем». Циннию взяли, потому что она обладала красотой и талантом. А я должна была помогать за кулисами, это была работа, с которой любой мог справиться.

В течение многих лет я помогала сестре. Ремонтировала ее костюмы и наносила макияж. Мы вместе работали над ее хореографией и придумывали, как сделать ее выступления масштабнее, качественнее, драматичнее и соблазнительнее. Я догадывалась о том, что она делала во время и после частных выступлений, и по мере того как я становилась старше, это убеждение только укреплялось.

За все это время я ни разу не воспользовалась своим даром. Только не после несчастного случая. Я старалась ни на кого не указывать рукой, чтобы случайно никого не проклясть. Но внутри меня словно кипел котел, крышка которого была слишком плотно закрыта.

Затем, в ту ночь, когда Цинния умерла, я указала рукой на мужчину, которого увидела над ее телом, и пробормотала заклятие. В нем было столько магии, столько боли и ненависти, что повлияло даже на фейри. Но это не принесло мне облегчения.

Я потеряла не только сестру, но и свое место в труппе: без Циннии я была не нужна им. Мне пришлось умолять владельца выделить мне месяц на тренировку, после которой я могла бы заменить сестру в шоу. В противном случае они обещали оставить меня в первом попавшемся городе. Поэтому я с головой ушла в изучение того, что делала Цинния: использовала ее косметику, чтобы придать чертам выразительность и блеск волосам, носила ее костюмы.

Я легко заняла ее место, и публика приняла меня с восторгом. Никто из них не понял, что я не та женщина с плакатов, – их было напечатано так много, что нам пришлось использовать один и тот же дизайн в течение нескольких месяцев после ее смерти.

Через некоторое время, думаю, окружающие забыли, что я – это не она. Как будто мы все притворились, что это я умерла в ту ночь.

К Эрику это относилось больше всего. Он всегда следил за Циннией из-за кулис, приоткрыв рот, поглощенный ей, в то время как я наблюдала за ним. Заняв ее место на сцене, в его глазах я превратилась в нее, но когда наконец покорила его сердце, поняла, что мне это не нужно. Ничего не изменилось, потому что без нее все стало серым.

Именно тогда я поняла, что мое единственное лекарство – это месть. Я составляла план. Иногда Эрик присоединялся ко мне, подбрасывал идеи и смеялся, когда я предлагала что-то особенно удачное. Это должно было меня насторожить: он никогда не воспринимал мои идеи всерьез, никогда не верил, что я действительно сделаю это. И поэтому в конце концов предал меня.

Селестина слушала и наполняла наши бокалы, ее глаза то расширялись, то сужались. Под конец разговора у нее потекли слезы.

– То, что случилось с твоей сестрой… – Она покачала головой и вытерла щеки. – Это ужасно. А ты… – Селестина сжала губы и долго смотрела на меня, прежде чем продолжить. – Ты проделала всю эту работу одна и все равно не добилась справедливости ни для нее, ни для себя.

Я чуть не выронила свой напиток, услышав эти слова.

– Для меня? – Я усмехнулась, хотя горло пересохло от слез. Я впервые кому-то рассказала нашу историю, и мои вновь обретенные эмоции не позволили мне пережить ее без слез.

Девушка нахмурилась, склонив голову набок.

– С вами обеими поступили несправедливо. Вы рано осиротели, вам пришлось справляться со своей пробуждающейся магией в одиночку. А потом… – На ее лице дрогнул мускул. – То, как «Позолоченные солнцем» воспользовались вами обеими.

– Воспользовались? Я никогда не делала того, чего не хотела…

– Скажи мне, Зита, какую долю они брали из твоих «частных выступлений»?

– Только четверть. Хотя не уверена…

– Только. Они продавали тебя любому, у кого было достаточно денег, и получали свою долю. Они знали, что ты в отчаянии, что у тебя никого не осталось после смерти сестры, и набивали карманы, разместив тебя на своих плакатах и пообещав интимный опыт для тех, кто мог себе это позволить. Теперь скажи мне, что значит «только». Они использовали тебя. – Несмотря на этот порыв, на ее лице не было и следа гнева. В глазах Селестины была только мягкость, уголки рта опущены вниз, и видны все эти ужасные признаки жалости.

Я поделилась своей историей не потому, что хотела, чтобы меня жалели, нет. Возможно, Селестина знала, кто убил Циннию, и моя исповедь подтолкнет ее к признанию.

– Я не хочу… Дело не во мне. – Я стиснула зубы.

– Твоя же жизнь не связана с тобой?

Нет.

Ответ возник у меня в голове, но я прикусила язык, чтобы он не выдал меня. Моя жизнь не была связана со мной. Она связана с Циннией и попыткой отплатить ей за то, что та всегда заботилась обо мне.

Справедливость. Месть. Называйте это как хотите, но мне нужно было добиться этого для нее.

– Я имею в виду это. Именно это. – Я ударила ребром ладони по подлокотнику кресла. – Ты все это время дружила с Сефером. Ты, должно быть, знаешь о той ночи. И теперь понимаешь, почему это так важно. Кто ее убил?

Вздохнув, она опустила голову.

– Я не знаю.

– Лгунья, – выдохнула я, и мой бокал запотел. Я вскочила на ноги. – Лгунья. Ты должна знать. – Я ткнула в девушку, чувствуя, как магия бурлит в венах.

Но она не ответила на мой гнев тем же. Селестина смотрела на меня прямо, в ее глазах светилась печаль, и она покачала головой.

– Мне жаль, Зита. Я правда не знаю. И ты сама понимаешь, что я не могу об этом солгать.

Конечно, она не могла. Она была чертовой фейри.

Я убрала руку, прежде чем успела произнести проклятие. Каждый вздох давался мне с трудом, и пришлось повернуться к Селестине спиной, чтобы она не увидела, как искушение бурлит у меня под кожей.

Я злилась на нее за ее вопросы, за жалость, за неспособность помочь, но это не означало, что она заслуживала моего проклятия.

– Я хочу спать, – выдавила я, глядя в огонь.

– Звучит разумно, – тихо ответила девушка.

Я услышала, как она убрала графин и поправила одеяло.

Для меня.

Ее забота сдавила мне горло. Доброта. Дружба. Это было то, что Селестина предлагала мне снова и снова, а я ничего из этого не заслуживала.

– Спокойной ночи, Зита. – Ее голос донесся с другого конца комнаты, из-за двери спальни. – Если захочешь поговорить, ты знаешь, где я. В любое время.

Глаза начало щипать. Когда я повернулась, чтобы извиниться, она уже ушла.