Маска оказалась хорошим способом выбраться из дворца и посмотреть город. Гэрэл знал, что его внешность неизбежно привлечет внимание: даже сменив чужеземную одежду на неброский наряд горожанина, он будет отличаться от черноволосых и раскосых жителей Синдзю, как утро от ночи.

Когда он жил в Юйгуе, ему однажды довелось участвовать в празднестве Дня Равных.

Считалось, что День Равных придумала легендарная правительница Ди Хуань, которую юйгуйцы считали воплощением Черепахи на земле. Идея была такая, чтобы хотя бы на один день в году стереть границы, накладываемые положением, количеством денег, возрастом, внешностью и даже полом. Все жители страны смешивались на празднике, говорили и танцевали друг с другом, неузнанные под масками и костюмами.

Маски в Юйгуе, к слову, получили большое распространение и вне праздника. Лица часто скрывали как женщины и юноши легкого поведения, так и те, кто приходил покупать их услуги. Возможно, Ди Хуань не обрадовалась бы такому применению идеи. Но День Равных был чрезвычайно популярен и уже много столетий подряд исправно выполнял роль, задуманную императрицей, если история о ней, конечно, была правдой. Юйгуйцы всегда приводили этот праздник в пример, когда желали похвастаться свободомыслием и широтой взглядов.

Давным-давно, когда Гэрэл был мальчишкой лет семнадцати, празднование Дня Равных в юйгуйской столице удачно совпало с одним из дней, когда ему было невыносимо тошно от чужого любопытства. Он еще не был тогда знаменитым военачальником, грозой кочевников и мифическим чудовищем. И все равно люди постоянно оборачивались на него – кто с удивлением, а кто с испугом. Все это было не ново. Он привык к своей внешности. Привык быть прямым, как железный прут, непроницаемым, собранным, привык к тому, что его могут ударить и что всегда нужно быть готовым ударить в ответ. Но в Юйгуе было слишком уж безопасно, сыто и спокойно, и он размяк. Интерес юйгуйцев к его внешности в основном был безобидным, а не шел в привычном ему наборе с ненавистью и презрением. И все же настал момент, когда мучительно захотелось – нет, не влезть в шкуру обычного человека, конечно, о таком Гэрэл даже не мечтал, потому что это в любом случае было невозможно, но хотя бы узнать, каково это – быть невидимкой. Просто-напросто человеком в толпе, человеком без лица, когда тебя не преследуютчужие взгляды. Ощущение, будто его не существует, оказалось до странности приятным…

Он уже давно не надевал маску и почти успел забыть это ощущение.

Быть невидимкой было прекрасно. Что тогда, что сейчас. Взгляды скользили по нему равнодушно, не задерживались: подумаешь, кошачья маска – актер или просто участник праздника, бывает…

Он много гулял по городу. Любовался мрачноватой, страдаюшей от климата и бедности, но все же изящной архитектурой Синдзю, тонкими мостиками, перекинутыми через каналы. Он много времени провел на набережных и в порту. Гэрэлу казался удивительным не только вид парусов уходящих кораблей, но даже запах тины и рыбы и крики чаек. Один раз он увидел цаплю под мостками набережной.

Он не забывал составлять в голове план города, стратегически важные объекты отмечал мысленными крестиками.

Гэрэл заметил, что дела у города идут даже хуже, чем показалось ему по приезде. Стоило чуть отойти от центральных каналов и улиц, как количество обшарпанных, в буквальном смысле обваливающихся домов возрастало в разы. На него производили странное впечатление узкие улочки столицы, похожие на коридоры сырого тюремного подземелья. Иногда они приводили прямо к воде, словно приглашая прыгнуть в темный канал и утопиться – на самом деле предполагалось, что здесь можно было сесть в лодку (поскольку каналы заменяли дороги, этот транспорт пользовался в Синдзю большей популярностью, чем повозки), но все это производило давящее впечатление.

Однако люди в эти праздничные дни ходили по улицам радостные, нарядные, с приколотыми к одежде цветами, на многих были карнавальные костюмы или маски. Аристократов и чиновников перевозили в богато украшенных лодках и повозках с до нелепости громадными колесами или переносили в паланкинах и портшезах. Хотя чем дальше Гэрэл уходил от императорского дворца, тем меньше таких лодок, повозок и паланкинов ему попадалось. Жизнь аристократов разительно отличалась от жизни простых горожан, и знать старалась даже не появляться в бедных районах. После удручающего впечатления, которое произвели на Гэрэла обитатели дворца, простые люди на улицах города, мало отличавшиеся от жителей Юйгуя или Чхонджу, вызывали у него симпатию.

Шагая по торговому кварталу, Гэрэл вдруг услышал знакомый голос, доносящийся от одного из прилавков. Сначала подумал – показалось. Что императору делать так далеко от дворца, в нижней части города?

А голос выкрикивал:

– Заходите! Самые лучшие заколки и гребни!

Он все-таки повернулся в сторону, откуда доносился голос, и обомлел.

Юноша за прилавком был не кем иным, как императором Юкинари. Он был не накрашен, одет в бедную, хоть и чистую одежду простого горожанина, вместо сложной царственной прически – перекинутая на грудь коса. Но это определенно был он – как не узнать? Ведь сейчас его лицо ничто не прятало.

Снова мелькнула дурацкая мысль о двойниках. Но ведь Гэрэл отмел ее еще во время их первой встречи, да и не может быть двух людей с такой внешностью, с этой особенной беспокойной улыбкой.

Он рад был снова увидеть его лицо. В целом, в присутствии Юкинари становилось почему-то головокружительно радостно – как будто вот-вот вспомнишь что-то очень важное и хорошее, что-то, что когда-то давно знал, а потом забыл.

Гэрэл хотел понять, что тут происходит, и не придумал ничего лучше, кроме как приблизиться к прилавку. Юноша в этот момент расхваливал какую-то шпильку вероятной покупательнице, богатой горожанке средних лет.

– Сколько? – спросила женщина, было видно, что она готова купить украшение.

– Двадцать драконов, – сказал Юкинари и виновато улыбнулся. – Работа мастера, поэтому чуть дороговато. Но я знаю, что вы можете себе это позволить.

Гэрэл заинтересованно прислушивался к разговору. На двадцать драконов бедная семья могла жить целый месяц, а то и два. По лицу женщины пробежала тень сомнения. Видимо, эти деньги и для нее были немаленькими. Было очевидно, что красная цена шпильки – четверть дракона. Женщина вернула ее на прилавок, но медлила убрать руку.

– Хотите примерить? – Юкинари наклонился, осторожно прикрепил украшение к ее прическе и протянул зеркало. – Ох, я просто обязан сделать вам скидку! Семнадцать драконов – и шпилька ваша. Вам очень идет! Да вы сами посмотрите…

Женщина польщенно улыбалась.

– Правда? У такого красавчика я готова покупать шпильки хоть каждый день…

Простые горожанки тут вели себя гораздо вольнее и раскрепощеннее, чем молчаливые придворные красавицы.

Гэрэл подумал, что эта прослойка горожан представляет наибольший интерес: купцы, успешные ремесленники и так далее – люди с большими деньгами, порой даже умудрившиеся получить кое-какое образование, но лишенные всех прав и привилегий, которыми обладала аристократия (но и их предрассудков, скорее всего, лишенные тоже) – наверняка они сильно недовольны принятыми в стране порядками… Правителю, который желает серьезно изменить уклад жизни Рюкоку, стоит искать поддержку именно у этой части населения; правда, ему показалось, что она пока довольно невелика.

Юкинари повернулся и увидел Гэрэла, который наблюдал за сценой. И хотя его лицо было закрыто маской кота, император узнал Гэрэла: по росту, должно быть, и по белокурым волосам, которые горожане принимали за карнавальный парик. Его глаза удивленно распахнулись, а затем он улыбнулся, словно они были заговорщиками. Перевел взгляд в сторону женщины: подождите, мол, сначала закончу с покупательницей, а потом поговорим…

Он аккуратно упаковал шпильку, спрятал деньги под прилавок и с самой искренней и обворожительной улыбкой попрощался с женщиной:

– Буду очень рад снова вас видеть!

И только когда покупательница скрылась в толпе, он повернулся к Гэрэлу.

– Здравствуйте. Это ведь вы? Непривычно видеть вас не в военной форме.

– Вы что, с ума сошли? – сказал Гэрэл. – Если вас узнают, будет скандал. Хорошо еще, что я тут один и никто из моих людей не видел, как вы выставляете себя на посмешище, иначе об этом уже судачили бы во всех Срединных Государствах.

– Обо мне и так чего только не говорят, – сказал Юкинари, как показалось Гэрэлу, с легкой горечью. Он почувствовал укол стыда, вспомнив глупую ночную беседу солдат у костра: «Они там все «отрезанные рукава…» – не из-за содержания беседы, само собой, а потому, что именно тогда к нему пришла идея выдать за Юкинари одну из чхонджусских принцесс. В тот момент ему показалось, что это хорошая альтернатива войне. Других путей он не увидел. А ведь наверняка они были. Были, но…

Но отправившись с посольством в Рюкоку, он собственными руками эти пути отрезал.

Юкинари, вероятно, решил, что Гэрэл думает о сплетнях. Он спокойно, без улыбки и тревоги, смотрел ему в лицо темными глазами, похожими на гальку на дне ручья.

– Я не против, чтобы обо мне судачили, если мои поступки хоть как-то помогут стране. Но ваши люди при нашей первой встрече не видели моего лица, и прочие, кому не стоит, тоже видят меня лишь под покрывалом, – справедливо заметил император. – А если вы захотите кому-то рассказать об увиденном, вам все равно никто не поверит, потому что вы чужак в Синдзю.

– Я думал вовсе не об этом.

«А о том, что хорошо, что в Синдзю так много зданий из камня, потому что все, что из дерева, сгорит в пожарах, а по этим улицам будут тащить мешки с трупами».

Гэрэл отвел глаза и почти просительно сказал:

– Все равно не понимаю, что вы здесь делаете.

– Хозяин этой лавки болен. А его дочери, Момоко, всего семь, и ей сейчас приходится очень нелегко – она и ухаживает за отцом, и пытается заработать денег в лавке. Она попросила меня присмотреть за лавкой, пока ходит за лекарствами – разве я мог отказаться? По-моему, у меня неплохо получается.

– Она знает, кто вы?

– Конечно, нет. Знаете, почему я не попытался упразднить этот дурацкий закон о том, что Сын Неба должен скрывать лицо? Никто в городе не имеет понятия, как я выгляжу, и даже во дворце знают немногие. Я могу бродить, где захочу, и смотреть на то, что происходит в городе и как живут простые люди. Я своими глазами вижу, как кто работает, кто достоин награды, а кто – наказания. И несколько моих доверенных людей делают так же. И министры знают об этом, поэтому в их докладах и финансовых отчетах уже очень давно нет ни слова вранья…

Гэрэл обдумал услышанное. Надо признать, в этом был смысл.

– И как вы даете оценку работе врачей, землепашцев, ремесленников?

Это, вероятно, прозвучало более насмешливо, чем Гэрэлу хотелось. Но брать слова назад он не собирался. Много ли этот юноша, выросший во дворце, как в клетке, понимает в работе простых людей?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – спокойно сказал император. – Признаю, я не разбираюсь во многих вещах. Но не стыжусь этого, не считаю зазорным спросить совета у того, кто разбирается. А иногда достаточно просто смотреть и слушать. Честного торговца похвалят, у хорошего врача умрет меньше больных, чем у плохого…

Гэрэл неопределенно пожал плечами. Он считал, что все далеко не так очевидно, но, так или иначе, все это говорило об искренней заинтересованности императора в том, чтобы жизнь в стране наладилась.

– И вам это не кажется унизительным?

– Что унизительного в честном труде? – искренне удивился император.

С этим утверждением многие люди, стоящие у власти, не согласились бы. Гэрэл попытался представить своего императора Токхына в одежде торговца, отвешивающего комплименты покупателям. Не получилось. А вот Джин-хо вполне смогла бы, хотя ей это занятие, вероятно, очень скоро наскучило бы.

– Я бы и рад похвастаться, что сам это придумал, но нет: говорят, легендарная Ди Хуань поступала так – переодевалась простолюдинкой и смотрела, что делается в стране, слушала, что говорят люди… – продолжал император.

– Но разве это не опасно?

– Меня есть кому защитить. Если вы присмотритесь, то наверняка заметите…

И впрямь, телохранители Юкинари были неподалеку. Они почти не выделялись, но Гэрэл наметанным глазом выделил их в толпе: один делал вид, что выбирает сладости, другой – что рассматривает карнавальные маски, третий вел беседу с продавцом мечей. У них получалось весьма естественно изображать зевак и одновременно следить, чтобы с императором ничего не приключилось.

– Хотите тоже попробовать себя в роли продавца? – весело предложил Юкинари.

– Я…

Хотел бы он стоять в этой лавке рядом с императором, зазывать покупателей, с глупой улыбкой втыкать шпильки в волосы богатых женщин? Может, ему еще хочется, чтобы на нем не было сейчас маски, чтобы он выглядел как обычный горожанин – с темными глазами, с черными волосами, с нормальной человеческой жизнью?

– Нет, какой из меня продавец, – сказал Гэрэл холодновато.

– Давайте уедем, – вдруг сказал Юкинари.

– Что?

– Уедем в Юйгуй. Я буду продавать украшения, а вы – не знаю – откроете школу и будете преподавать военное дело. Станем жить как обычные люди. Тогда эта война не коснется нас.

Опять будто мысли прочел…

– А, вы шутите, – сказал Гэрэл немного деревянным голосом.

Юкинари смотрел в пол.

– Конечно, шучу. Впрочем, вы действительно можете уехать. Это я – не могу…

В лавку вбежала замызганная девчонка с остреньким птичьим носом. Должно быть, та самая Момоко.

– Спасибо, господин Юки, что присмотрели за лавкой!

– Да не за что. Как папа?

– Вроде получше. Я дала ему лекарство. Хочу еще сварить имбирный суп, чтобы поправлялся быстрее – мама мне такой суп всегда делала, и я сразу выздоравливала…

– Если хочешь, иди и свари сейчас. Я могу еще какое-то время поторговать.

– Это было бы здорово! Я вам ужасно благодарна! Хорошо идут дела?

Юкинари молча вытащил из-под прилавка коробку с деньгами и продемонстрировал выручку.

– Ого! – глаза девочки расширились скорее от испуга, чем от восхищения. – Да тут же… Вы что… ограбили кого-то?

– Я бы назвал это именно так,господин Юки, – не удержался от ядовитой шпильки Гэрэл.

– Чаще говори покупателям приятные вещи, Момоко, – вот и весь секрет. И всегда предлагай скидку.

– Но если я буду всем делать скидку, я ничего не заработаю…

– Просто называй вначале более высокую цену, чем та, по которой хочешь продать украшение. Если знаешь, что гребень стоит двадцать монет, говори: «Он стоит тридцать монет, но вам, так и быть, могу уступить за двадцать пять». И всегда первым делом смотри на одежду покупателя. Если видишь, что он одет богато, можешь назвать цену хоть вдесятеро выше изначальной.

– Ух ты! Я и не знала, что так можно! – лицо девочки просветлело.

– В любом ремесле есть свои маленькие хитрости. Главное, чтобы все в итоге остались довольны, верно? Покупатель лучше всех знает, сколько он готов отдать за товар без вреда для своего кошелька, – безмятежно откликнулся император.

– Спасибо, господин Юки. Попробую делать, как вы сказали… Только… – девочка вздохнула, – только все равно вряд ли у меня получится, потому что где вы, а где я… Я хочу сказать, вы такой красивый – неудивительно, что все хотят у вас что-то купить. А я…

– Глупая ты, Момоко, – улыбнулся Юкинари. – Ты очень симпатичная. Лет через пять тебе не будет проходу от мальчишек. Да, впрочем, уже и сейчас… Лицо только умой. Вот станешь важной птицей, заживешь во дворце – ты и там будешь ходить чумазая?

Он ласково потрепал ребенка по голове. Девочка засмеялась и, подставляясь под его руку, зажмурилась, точно котенок.

Юкинари быстро глянул на Гэрэла, тут же отвернулся, но тот успел прочитать в его глазах смущение.

Гэрэлу тоже стало неловко. Он вспомнил, как скептически отнесся к словам Юкинари о том, что тот предпочел бы родиться простым горожанином, а не императором. Он вдруг ясно понял, что юному правителю эти походы в город не то что не кажутся «выставлением себя на посмешище», все как раз наоборот – это единственная его отдушина. Даже такое приземленное занятие, как работа в лавке, доставляло ему искреннюю радость. Во дворце, где каждое слово и каждый шаг регламентированы правилами, император не может позволить себе такую роскошь, как нормальные разговоры с людьми.

Он вдруг увидел некую симметрию в отсутствии покрывала на лице императора и кошачьей маске на собственном. Должно быть, Юкинари тоже хорошо знакомо желание стать кем-то другим, раствориться в толпе, исчезнуть.

Так странно: иногда казалось, что более разных людей, чем они с императором, не найти, а иногда – что похожи, как близнецы.

Еще Гэрэл подумал, что он чаще видит лицо императора, чем его собственные придворные. Да и узнать его за эти несколько встреч он, возможно, успел лучше, чем удалось им за многие годы.

«Или Юкинари очень старается меня в этом убедить», – подумал он, вспомнив недавние мысли об искусственности всего, что говорят и делают в Стране Дракона, и помрачнел.

Когда Момоко ушла, Гэрэл с недоброй иронией сказал:

– Не слишком ли она юна для вашего гарема?

– Что?

– «Жить во дворце».

– Я говорил не про гарем, – холодно сказал Юкинари.

– А про что тогда? Вы не хуже меня знаете, что в вашей стране быть девчонкой из бедного квартала – это до самой смерти…

Юкинари нахмурился. Коснулся рукой виска, словно собираясь с мыслями, но ничего не ответил и отвернулся.

– Вам, вижу, очень нравится быть хорошим? – Гэрэл понимал, что говорит чудовищные глупости, но не мог остановиться. Он умел превращать неловкость только в высокомерие, желчность и гнев – некому было научить его превращать ее во что-то другое.

– Мне нравится быть хорошим. Мне скорее непонятно, почему некоторым так нравится быть плохими… И нет, это не до смерти, – наконец ответил Юкинари. – Когда-нибудь я смогу сделать так, чтобы это стало правдой, чтобы такие, как Момоко, зажили достойно – обещаю…

Привычка писать письма Токхыну появилась у Гэрэла в год, когда он жил в Юйгуе. Он приучил себя если не каждый вечер, то хотя бы раз в пару дней садиться за стол и записывать то необычное, что он успел увидеть за эти дни. И в Стране Черепахи, и в Стране Дракона письма и дневники были популярным развлечением аристократов, которые не столько стремились сообщить в этих записях что-то интересное, сколько соревновались в изысканности слога и поэтичности сравнений. Он, в отличие от них, не задумывался, хорошо ли то, что он пишет. Для него эти письма, как и чтение книг, было не забавой, а необходимостью – он знал, что стоит только перестать уделять этому время, как иероглифы начнут забываться. Можно было бы, конечно, ограничиться переписыванием философских трактатов, как делали ученики в школе Лин-цзы, но делать заметки о происходящем вокруг было куда увлекательнее. Была и еще одна причина: Гэрэл знал, что Токхын, получая письма, созывал семью и придворных и приказывал читать вслух, и многие слушали с интересом. Среди слушателей обычно была и Джин-хо.

Он облюбовал для написания докладов один из чайных домиков в саду – в этом небольшом помещении его никто не беспокоил, особенно в вечерние и утренние часы. Время от времени он уставал как от своих людей, так и от придворных Юкинари и чувствовал потребность побыть в одиночестве.

Он уселся на веранде чайного домика, растер в тушечнице палочку туши и начал писать:

Приветствую, мой государь!

До переговоров еще много времени, и предсказать, чем они закончатся, пока что невозможно. Остается только ждать. Я принял приглашение императора погостить месяц в его дворце.

В Синдзю, столице Рюкоку, почти все кажется мне необычным – соответственно, и написать хочется о многом. Приготовьтесь к тому, что рассказ будет длинным.

В отличие от нашей страны, у которой только недавно появился выход к Внутреннему морю, жизнь Рюкоку была связана с морями всегда. Было интересно наконец-то увидеть собственными глазами мореходные суда.

Жители Рюкоку едят много рыбы и умудряются очень вкусно готовить даже самые неприятные на вид морепродукты, а мясо и хлеб практически не едят. В Рюкоку нет традиции держать крупный рогатый скот – вероятно, так сложилось из-за того, что страна покрыта горами. Но лошади у них есть.

В Синдзю множество храмов – я слышал, больше сотни. Жители Рюкоку, как и прочие жители Срединных государств, верят в Четырех Богов. Но если в Юйгуе эта идея давно перестала быть религией в обычном смысле слова и ее уместнее было бы назвать философией, а наш народ в целом никогда не был особенно религиозен, то жители Рюкоку религиозны до наивности и напоминают этим жителей диких племен-государств Юга – за исключением того, что последние помимо Четырех Зверей верят во множество других божеств и сверхъестественных явлений.

Великий Дракон для жителей Рюкоку не просто образ или символ, а вполне реальное – и всесильное – существо, распоряжающееся жизнями людей по собственному желанию. Императора, а заодно и всех представителей знатных семей в Рюкоку считают божественными посланниками, и даже образованные люди не готовы отказаться от этой идеи.

Написав, что жители Страны Тигра не религиозны, он слегка покривил душой: действительно, чхонджусцы чаще полагались на собственные мечи и луки, чем на небесного покровителя, но император Токхын был на редкость суеверен. Он, не жалея сил и средств, отправлял экспедиции ловить легендарных животных – все они, разумеется, возвращались ни с чем – и привечал при дворе шарлатанов, годами пытавшихся создать эликсир бессмертия из костного мозга журавля, толченых рогов оленя и тому подобных неаппетитных ингредиентов; толку от этих эликсиров было не больше, чем от чайного гриба – Токхын медленно, но неумолимо старел. И своей блестящей военной карьерой в Чхонджу Гэрэл был отчасти обязан тому, что помешанный на всяческой мистике император был одним из тех, кто верил в его сверхъестественное происхождение и считал его существом исключительным… Но критиковать Токхына в письме, которое ему и предназначалось, было бы по меньшей мере неразумно.

Архитектура Рюкоку напоминает юйгуйскую, но более утонченна и одновременно более невзрачна. Здесь возводят в эстетический принцип налет времени и особую, изящную простоту, а блеск, новизну и пышность не любят. Осмелюсь предположить, что эти принципы появились из-за того, что страна долгие века была бедной.

Я только и делаю, что сравниваю Рюкоку и Юйгуй, но их трудно не сравнивать, так как почти все – от одежды до системы управления страной – жители Рюкоку заимствовали у Страны Черепахи. Впрочем, должен признать, что все хорошее, что есть в нашей стране, заимствовано оттуда же.

Несмотря на видимые заимствования, жители Рюкоку чрезвычайно гордятся своей культурой и стремятся подчеркнуть ее своеобразие.

И она действительно своеобразна, изящна и печальна – это красота умолчания, красота тени и осени, увядания, умирания. Здесь есть традиция не выбрасывать разбитую чашку, а склеивать трещину красивым золотым или серебряным лаком, и вся культура Страны Дракона – как эта трещина под позолотой.

Мои солдаты не верят, что этот народ поэтов способен представлять угрозу в будущей войне, но воины в Рюкоку не похожи на придворных – культура воинского сословия гораздо суровее. Но в ней так же, как и среди придворных, романтизируются страдания, хрупкость и скоротечность жизни, красивая смерть. Эти люди скорее перережут себе горло, чем поступят вразрез со своими понятиями о достоинстве и чести, они не ослушаются приказа даже в мелочи, и собачья преданность командиру может сделать их опасными противниками…

Выше я назвал Рюкоку страной поэтов, но в некоторых вещах они совершеннейшие варвары – хоть и зовут варварами нас. Я уже упомянул религиозность жителей Страны Дракона; на практике это значит, что только у потомственных аристократов – отпрысков Небесного Дракона – есть право влиять на жизнь страны, а у человека из народа нет шансов продвинуться ни благодаря храбрости и воинским умениям, как у нас, ни благодаря интеллекту, как в Юйгуе.

Кроме того, Рюкоку – последнее место, куда я посоветовал бы отправиться женщине. Жизнь аристократки проходит в золотой клетке, которую она покидает, только чтобы переселиться из семьи отца к мужу. Если сказать кому-то из здешних мужчин, что женщина может не хуже мужчины скакать верхом, стрелять из лука или арбалета, вести отряд в битву – он примет это за шутку и рассмеется. В представлении знатного жителя Рюкоку женщина – слабое, глупое создание, этакий цветок, чье единственное назначение – услаждать взор мужчин своей красотой и который, разумеется, при таком отношении очень скоро вянет. Но жизнь простых горожанок и горожан больше похожа на привычную нам, так как их быт гораздо теснее связан с естественным устройством жизни…

Гэрэл оторвал кисть от бумаги и прислушался. Голоса и звуки шагов – кто-то приближался к чайной беседке. Кому из придворных не спится в такую рань? Оставив записи, он поднялся и выглянул.

Приближались трое. Сначала Гэрэл узнал голос императора. В остальных двух собеседниках – когда они подошли ближе – он узнал главу Ведомства Налогов и правого министра. Правый министр, насколько Гэрэл успел разобраться в государственном устройстве Рюкоку, тоже отвечал главным образом за финансы, так что не было ничего удивительного в том, что именно о них и шел разговор.

– Почему вы думаете, что Торговая гильдия согласится помочь? – спросил министр.

– Нам нечем им заплатить за помощь, ваше величество, – скорбным тоном сообщил глава Ведомства Налогов.

– Мне пришло в голову, что мы можем предложить не деньги. Я поговорил с Канэиро, и он говорит, что в его библиотеке есть очень ценные научные трактаты, которые, возможно, заинтересуют Торговую гильдию… – говорил император. Из-за покрывала Гэрэл не видел его лица, но голос у Юкинари был усталый.

– Да, это может получиться. Пригласим представителя гильдии взглянуть на эти книги. О, если удастся уговорить Торговую гильдию профинансировать этот проект, у нас появится шанс…

Они направлялись не в чайный домик и прошли бы мимо, но, заметив на веранде Гэрэла, остановились. Лица главы Ведомства Налогов и министра вытянулись, было видно, что они предпочли бы не замечать его и дальше; Юкинари улыбнулся и уверенно повернул к домику.

– Ваше величество, – поклонился Гэрэл.

– Генерал… – слегка склонил голову Юкинари.

После той встречи в городе и последовавшего за ней разговора между ними возник небольшой холодок, но Гэрэл обнаружил, что рад видеть императора. Защититься от обаяния Юкинари было тяжело.

Недосып не помешал императору как всегда тщательно выбрать наряд: что-то лиловое с алым, причем оттенков лилового в наряде присутствовало штук десять. Кажется, такое цветосочетание тут называли «обратной стороной кленового листа». Не то чтобы Гэрэл всерьез надеялся запомнить все хитросплетения придворного этикета, но у него была цепкая память – и еще он с детства привык всегда и во всем стараться разобраться и запомнить как можно больше, жадно глотать любые знания, не гадая, пригодятся они когда-нибудь или нет.

А знание уклада придворной жизни Рюкоку ему, без сомнения, пригодится в самом ближайшем будущем, чем бы ни закончились переговоры.

– Позвольте узнать, что вы делаете тут в столь ранний час? – спросил он.

– Все просто – мне приятнее обсуждать дела в саду, а не в четырех стенах, – сказал Юкинари, изящно проигнорировав суть вопроса (в самом деле, вряд ли он прямо ответил бы, что ему приходится не спать ночами, разбираясь с завалом бумаг, самое понятное слово в которых – «убыток»; Гэрэл подумал об этом с некоторым ехидством). – Я могу задать вам тот же вопрос?

– Я пишу письмо. Привык просыпаться рано в походах. И, возможно, вас это позабавит, но у меня есть привычка вести записи об увиденном и время от времени отправлять письма моему императору. Токхына, разумеется, волнует ход переговоров, к тому же многое в Синдзю кажется мне интересным и заслуживающим упоминания – об этом я и пишу.

– О, так мы потревожили вас? Простите, – сказал император, но особого сожаления в его голосе не было. Было видно, что он заинтересовался разложенными на веранде листами – впрочем, тактично держался на расстоянии, которое не позволяло ему прочитать написанное.

Тут решил вставить слово глава Ведомства Налогов:

– Надо же! Это очень необычно, что вы пишете письма.

– Вы удивлены, что варвар с Запада умеет писать? – усмехнулся Гэрэл.

– От военных обычно не ожидаешь любви к чтению и письму. В Нисияму недавно приезжал по торговым делам господин Чхве – говорили, что он не сумел прочитать условия договора и попросил помощи у одного из своих спутников.

– Впрочем, не секрет, что у нас сложное отношение к вашим соотечественникам, так что вряд ли стоит верить глупым слухам, – сказал правый министр. – Злые языки болтают, что сила и храбрость заменяют им ум, но это, конечно, вовсе не так.

Его легкая улыбка не очень-то сочеталась со смыслом произнесенных слов.

Вот это уже могло быть обидно, если бы Гэрэл испытывал гордость за Чхонджу, но он ее не испытывал. Если речь шла о Чхве Минсу, представителе одной из знатнейших семей Чхонджу, то Гэрэл не сомневался, что конкретно этот слух был чистой правдой – тупой боров путал даже простые иероглифы.

– К своему стыду, должен признать, что соотечественники действительно нечасто утруждают себя наукой, – суховато ответил Гэрэл. – Впрочем, это личное дело каждого.

– Вы, должно быть, очень способный человек, раз знания даются вам легко, – сказал министр.

Его слова были вежливы, но полны яда. Гэрэл обнаружил, что получает определенное удовольствие от манеры общения обитателей дворца. Слова тут всегда означали что-то другое, не то, что произносилось. Насколько все скучнее обстояло в Чхонджу: грубость, как и ненависть, была простой и откровенной. А здесь – люди будто постоянно исполняли вокруг друг друга танец, не то желая ударить, не то просто оценивая противника… Гэрэл умел держать себя в руках, слыша обидные выпады, умел и сам шутить так, что собеседник бледнел и умолкал. Чаще всего требовался лишь пристальный взгляд, его внешность делала остальное. Он выдержал небольшую паузу, рассматривая министра холодными противоестественно голубыми глазами, а затем растянул губы в почти приветливом оскале и сказал:

– Должно быть.

Этого оказалось достаточно, чтобы министр испуганно сжался и ничего больше не сказал.

– Знания никому не даются легко, – сказал Юкинари, восстанавливая в беседке мир: эта короткая фраза прозвучала так властно, что переругиваться больше никто не осмелился.

– Мне показалось, вы как раз из тех людей, кто все схватывает на лету, – сказал Гэрэл все еще немного желчно.

В самом деле, есть хоть что-то, чего молодой император Рюкоку не умел бы? Красив, умен, талантливый правитель… Превосходно играет в «Туман и облака»…

– Нет. Было бы здорово, если бы все давалось мне без труда – я бы тогда лучше высыпался и больше отдыхал, – усмехнулся Юкинари. – Но это не так…

Он поколебался, будто не был уверен, что хочет что-то сказать, но наконец признался:

– Помните, вы на празднике Семи Осенних Трав похвалили мои стихи… На самом деле я не заслужил этой похвалы. Я совсем не поэт, у меня нет таланта мгновенно придумать красивые строки, вдохновляясь моментом, – мне приходится заранее сочинять и держать наготове стихотворения на разные темы, их даже нельзя назвать моими в полном смысле слова… Вот Асикагэ – вы видели его на празднике, он служит в архиве – действительно талантлив, а я… я просто много читаю. Собираю эти стихи из чужих, словно мозаику из кусочков. Может быть, придворные уже это заметили и продолжают хвалить их лишь из сочувствия.

– Свои костюмы и прически вы тоже заранее придумываете? – пошутил Гэрэл – и, похоже, угадал, потому что покрывало на лице Юкинари качнулось, будто он хотел что-то ответить, но промолчал.

Гэрэл представил, как Юкинари, сосредоточенно нахмурившись, набрасывает схемы нарядов на разные случаи жизни, но эта мысль вовсе не показалась ему забавной. Он увидел Юкинари с новой стороны, только сейчас осознав, что его совершенство – результат постоянной упорной работы. Гэрэл понял, что был неправ, осуждая рюкокусцев за их продуманные до мелочей наряды, безупречную ухоженность и тщательный выбор поведения и слов. В этом была некоторая искусственность – да; но все это также означало и гигантское трудолюбие…

– Я думаю, что старание недооценивают, оно заслуживает больше уважения, чем талант. И стесняться его уж точно не стоит.

Юкинари увидел, что Гэрэл говорит искренне, и с благодарностью сказал:

– Согласен. Расскажите, когда и почему вы решили научиться читать?

От этого вопроса Гэрэл растерялся. А когда он не знал, что сказать, то закрывался – ощетинивался, начинал говорить холодно и грубовато.

– Знания и мне давались нелегко, а письменность – особенно. Я начал учить иероглифы слишком поздно, мне было около восьми лет, поэтому я посвящал обучению много времени ежедневно, – неохотно признался он. – Поэтому и сейчас стараюсь находить время для этих дел. Простите, больше мне нечего рассказать.

Он не хотел обидеть императора невежливостью, но не был мастером светских бесед, да и не годилось его детство в качестве темы такой беседы. Тем более в присутствии министра и главы Ведомства Налогов.

…Чертовски нелегко давались ему знания. Но без них он бы просто не выжил. Он вспомнил себя в семь лет, и воспоминание трудно было назвать приятным: щуплый, недокормленный мальчик-слуга с желтыми волосами и странным лицом, плохо говоривший на языке Чхонджу. Каждый день приносил ему новый урожай синяков, поскольку он, ясное дело, был жертвой всех уличных задир. Он молча глотал слезы, пытался давать сдачи – поначалу без особого успеха – и учил местный язык. Хозяин разрешил Гэрэлу посещать уроки вместе с его собственными детьми – за это, конечно, следовало благодарить маму. Правда, ему запретили открывать рот, он должен был только молчать и слушать – и вообще вести себя как можно незаметнее, – но он был благодарен и за это. Если поначалу Гэрэл дрался с обидчиками отчаянно, без правил, царапаясь и кусаясь, как уличная кошка, то потом додумался наблюдать за тренировками хозяйских детей. Во все глаза следил за движениями, которые показывал учитель борьбы, а потом пытался использовать в драках эти приемы. А самое главное – у хозяина была библиотека, и Гэрэл днями напролет просиживал там, постигая смысл похожих на диковинных насекомых знаков, придуманных в Стране Черепахи, и науку, которую они скрывали. В конце концов травить его стало бесполезно: он заговорил на чхонджусском получше большинства местных, научился бить больно, а издеваться весьма изощренно. Со временем даже завоевал уважение других детей: оказалось достаточно пару раз придумать хороший план кражи и перехитрить городских стражников…

Он бы предпочел корпеть над стихами, заниматься финансами и составлять наряды, даже если бы это означало недостаток сна. Впрочем, спорить с Юкинари, чья жизнь труднее, он точно не собирался.

(Ему вспомнилась метафора императора с ящиками. «А что, если жизнь вовсе не должна быть непрерывным тасканием тяжестей?..»)

Император смотрел на него и, похоже, пытался догадаться, о чем он думает. Кажется, он понял, что чересчур сухой ответ не был продиктован гневом или обидой.

– Мне понравилось играть с вами в «Туман и облака», – наконец сказал он Гэрэлу. – Вы достойный противник. Если захотите сыграть еще, приходите сегодня в то же место в то же время, что и в прошлый раз.

Гэрэл удивленно поднял брови – казалось, единственную достойную обсуждения проблему они попытались обсудить еще в прошлый раз и так ни до чего толкового и не договорились, – но ответил, что всенепременно придет. Ведь может же быть такое, что Юкинари действительно всего лишь хочет сыграть в «Туман и облака», не имея в виду никаких политических хитростей?

Император величественно кивнул и удалился.