Несмотря на то, что беседа с Юкинари закончилась ничем и шансов на благоприятный исход переговоров не прибавилось, тот почему-то не передумал оказывать Гэрэлу и его людям гостеприимство, из дворца их никто не гнал. Им предстояло жить здесь месяц.

Гостить в Рюкоку было странно.

Когда он жил в Стране Черепахи, все поначалу было так же ново и непонятно, но, если присмотреться, – логично, правильно и хорошо, а ум и природная сдержанность заменяли ему воспитание и знание этикета.

Здесь все оказалось сложнее.

Гэрэл увидел, что те, кто хочет стать своим среди аристократов Рюкоку, должны освоить целую систему знаков и символов: у любого цвета, любого растения или животного, у множества предметов и мест была своя символика. Каждое цветосочетание в одежде соответствовало определенному рангу, возрасту и даже времени года, и, если кто-то надевал наряд неправильных цветов, все смотрели косо, хоть никто и не говорил, что что-то не так. Даже почерк, выбранный для послания, даже цвет бумаги мог иметь значение. Подобные символы существовали и в Стране Черепахи, но здесь это было возведено в абсолют.

Он не заставлял своих людей одеваться в шелка и учить эти цветосочетания и символы – понимал, как глупо это выглядело бы. И сам продолжал носить военную форму – чхонджусские доспехи с длинной, ниже колен, латной юбкой, укрепленной металлическими пластинами. И черный цвет формы, и узкий силуэт, перехваченный в талии широким поясом, на фоне пестрых струящихся шелков одежд придворных смотрелись словно вызов. Угрожающими черными тенями они передвигались по дворцу. И продолжали носить с собой оружие, что тоже не способствовало зарождению взаимной симпатии, – но не носить его было бы еще глупее.

Им довелось присутствовать на празднике Семи Осенних Трав. Он проходил вечером в саду дворца. Придворные опускали на воду разноцветные бумажные фонарики и венки, сплетенные из осенних цветов и трав – колокольчиков, клевера, серебристых колосков мисканта, – и, соревнуясь в стихосложении, по очереди читали короткие импровизации, проникнутые подобающей моменту легкой печалью. С любопытством и легким презрением глядя на все это, чхонджусцы вполголоса переговаривались:

– Неужели генерал хочет превратить нас в семенящие копии этих полумужчин? Никогда не будет между нами мира. Они и через сотню лет будут называть нас варварами.

– Может, стоит кое-чему поучиться, чтобы нас перестали называть так? – с раздражением бросил Гэрэл.

Но он и сам уже видел, что солдаты правы: понимание между их народами не придет и через сотню лет.

Ему и самому этот праздник и поведение придворных казались чудовищно искусственными, но вместе с тем он был способен оценить красоту ночи и идущей на убыль желтой луны, горьковатый запах сада, которого только-только коснулось увядание. Ему нравились бумажные фонарики и то, как их разноцветные огни отражаются в черной воде ручья. В Юйгуе тоже была традиция запускать фонарики на воду или в небо, загадывая желания. Но в Чхонджу жизнь всегда была проще и суровее, и самые утонченные развлечения, которые знали его солдаты – скачки, стрельба по уткам и выпивка…

Он уже научился неплохо понимать на слух язык Рюкоку, но смысл стихов, где множество метафор наслаивалось одна на другую, чаще всего ускользал. Но когда один из придворных опустил на воду венок и произнес:

…а следующий – красивый, с тревожными глазами в густых, как еловые лапы, ресницах – ответил ему:

Гэрэл понял смысл, и ему понравилось стихотворение. Но другие придворные неодобрительно качали головами – здесь предпочтение отдавали изящным стихам без особого смысла про цветы или дождь; красота простоты и искренности была не в моде при дворе.

– Эти стихи прекрасны, мой дорогой Асикагэ, – сказал с искренней теплотой хорошо знакомый Гэрэлу голос. – Нелегко будет достойно вам ответить, но я попробую.

И император – разумеется, это был он, единственный из присутствующих, чье лицо закрывала ткань – прочел:

Придворные почтительно захлопали, хотя стихотворение было таким же мрачным и простым, как предыдущее, и так же выбивалось из атмосферы праздника. Юноша с красивыми глазами посмотрел на императора с признательностью и тут же придумал ответ:

Юкинари ответил так:

Гэрэл подумал, что их обмен стихами о смерти прозвучал почти как диалог, вырванный из какой-то собственной, неизвестной остальным слушателям истории, и вдруг почувствовал к юноше что-то вроде зависти.

Какой-то другой придворный уцепился за слова «весна» и «цветы» и прочел на эту тему что-то красивое и пустое. Так же поступил и следующий. Скоро Гэрэл устал от бесконечного чередования времен года и перечисления растений, названия которых, как он знал, все равно не запомнит, и перестал следить за нитью этой беседы-состязания.

На этом празднике Гэрэл впервые увидел женщин с другой половины дворца. Да – в Рюкоку все-таки имелись женщины. Они постоянно прятали лица за веерами и так же густо белили их, как служанки, и были такими же робкими. Присутствовали на празднике лишь потому, что так велела традиция, и почти не открывали рта – а если все же приходилось, говорили о себе «ничтожная». Изящество здешних красавиц больше походило на хрупкость смертельно больных, их нарочно учили разговаривать умирающим шепотом, и, похоже, даже выглядеть слишком здоровой считалось неприличным. Их переносили по саду в портшезах, и Гэрэл быстро понял, что женщины не то чтобы не хотят, а, скорее всего, просто не могут передвигаться самостоятельно. Когда девушка при поддержке слуг выбиралась из портшеза и становилась на колени, чтобы опустить на воду венок или фонарик, из-под многослойных шелков показывались ножки, такие крошечные, что уместились бы у него в ладони… Да, ему это не померещилось: здесь все еще была жива древняя юйгуйская традиция бинтования ног, от которой в самом Юйгуе давно отказались по причине ее дикости. Он живо представил себе незаживающие гноящиеся ступни этих женщин. Что должно быть в голове у здешних мужчин, чтобы чувствовать что-то кроме жалости к этим искалеченным, беспомощным, бессловесным созданиям – теням живых людей?

Гэрэл осознал, что император был прав, сказав, что идея брачного союза изначально обречена на неудачу. Принцесса Ильджон действительно не выжила бы в этой клетке; она была куда мягче дерзкой Джин-хо, но даже ее терпение и кротость имели предел.

Это был один из редких моментов, когда он подумал о соотечественниках – этих грубых, не мысливших себя без выпивки и драк, уставших от бесконечной войны людях – почти с теплом.

Ему вдруг захотелось поговорить обо всем этом с Юкинари. Он увидел, что тот – одетый, как всегда, во что-то изящное: парча, узор из чернильных хризантем, жемчуг и серебро вышивки – в окружении группки придворных стоит неподалеку. Гэрэл понимал, что пока праздник не закончится, им, скорее всего, удастся переброситься лишь парой фраз, но все равно решил подойти к императору. Поздоровался.

– Как вам праздник? – приветливо спросил Юкинари. Гэрэл не видел его лица за тканью, но надеялся, что тот в самом деле рад его видеть.

– Я не понимаю, как один и тот же народ может так тонко чувствовать красоту мира и вносить во все столько искусственности, – честно сказал Гэрэл, все еще думая об искалеченных ногах под крошечными вышитыми ботиночками.

Юкинари неопределенно кивнул, не возражая и не соглашаясь.

– Вам, наверное, было бы интереснее посмотреть, как отмечают праздник обычные горожане. У них все проще, понятнее, веселее.

Кто-то из придворных неуверенно хихикнул, но Гэрэл уже знал, что Юкинари не склонен к насмешкам и если что-то говорит, то в его словах есть смысл.

– Расскажете, как празднуют День Семи Осенних Трав в городе?

– Там равноденствие будет праздноваться еще несколько дней. У простых людей это не только праздник любования осенними травами и луной, но и дни почитания предков и духов. В город приезжают бродячие сказители, в уличных театрах играют спектакли, многие горожане надевают маски демонов и волшебных зверей. Немного похоже на День Равных, маскарад в столице Юйгуя.

«Маски?» – подумал Гэрэл. Верно ли он понял намек, действительно ли император имел в виду именно это?

– Боюсь, в городе я привлек бы слишком много внимания, – сказал он.

– Да, жаль, мне бы хотелось, чтобы вы это увидели, – ответил Юкинари, и Гэрэл окончательно убедился, что намек понят им правильно.

Мысль о том, что у них есть секрет от остальных, почему-то обрадовала.

– Вы талантливый поэт, – искренне сказал он.

Он думал, что похвала будет приятна императору, но тот не высказал радости. Его голос из-под ткани прозвучал отстраненно-холодновато:

– Стихи императора должны быть красивы, как и все остальное, что делает император.

Гэрэл не понял, что Юкинари хотел этим сказать, и не знал – то ли он чем-то обидел его, то ли императору показался нелепым сам факт того, что варвар из Чхонджу решил высказать суждение о стихах.

Император отвернулся. Красиво плеснули рукава-крылья.

Глядя на удаляющегося Юкинари, Гэрэл вдруг понял, зачем они – рукава – такие у здешних придворных. Длинные – это чтобы было видно, что человек достаточно знатен, что ему не приходится работать руками; широкие – чтобы подчеркнуть красоту хрупких запястий.

Мысль эта должна была показаться ему забавной, но не показалась.

Его смущало не то, что рюкокусцы возводили красоту в культ, а то, что в их отношении к ней таилась какая-то холодная нечеловеческая рассудительность. Чтобы красота по-настоящему восхищала, встречи с ней должны быть случайными, внезапными… Она должна быть чудом – а тут, в Рюкоку, ее словно выпотрошили, чтобы досконально, во всех мелочах узнать, как она работает. Таклекари вскрывают трупы. Ни в чем здесь не было ничего случайного. Было продумано все до мельчайших деталей: какие цвета одежды подбирать (зимой надо носить наряды цвета сливы под снегом, осенью – увядающей листвы), о чем сочинять стихи. В один месяц полагалось восхищаться тем-то, в другой – тем-то. Когда ты в первый раз слышишь осенью стихи про одинокую горную глушь и стаи диких гусей – они трогают, а когда в сотый – от них тошно.

Настоящая красота – это ведь совсем не то. Красота – это, например, когда он несколько дней назад по дороге в свой павильон поздним вечером вдруг остановился возле ручья и вдохнул рыхлый сырой туман и, посмотрев вниз, увидел, что в тумане этом повисли паутинки, а в них отражается свет садовых фонарей. И вроде бы нечем особенно там было любоваться – ну, ручей, туман, паутина, – а у него защемило в груди; и Гэрэл посмеялся над собой, потому что был уверен, что уж кто-кто, а он отнюдь не лирик, но все равно стоял, вдыхал, смотрел – и почему-то было хорошо, и было чувство, что в этом мире есть что-то выше, больше тебя… Да разве об этом вообще можно говорить словами?

А эти со своими рукавами и стихами – тьфу… Куклы лицемерные.

И Юкинари – такой же, плоть от плоти этой страны, что бы он ни говорил о своем юйгуйском сердце.