Моя жизнь давным-давно была проклята, но если мне когда-либо и было суждено провалиться на самый жуткий круг инферно во всей Пустоте, то как раз после этого поцелуя.

Я немного посидел в транспортировочном ящике, пытаясь успокоиться и дождаться, пока кровь прильет обратно к мозгу, чтобы я был снова способен принимать разумные решения. Я позволил себе оступиться, пошел на поводу у собственного эгоистичного порыва, зная, чего это может в итоге стоить нам обоим. Инспектор потребовал, чтобы я закончил все это, а я целовался с ней, да еще и прямо посреди объекта моего предательства.

Я попросил у нее прощения за это, но на самом деле не чувствовал себя виноватым. Соврать было самым добрым, что я мог для нее сделать в этот момент.

Когда самообладание наконец вернулось ко мне, я вылез из ящика вслед за ней, радуясь свободному пространству. Милла уже выглядывала в узкую щель приоткрытых дверей, и ее спина была вся в черной пыли из ящика.

Я оглядел себя и обнаружил, что мои собственные руки перемазаны той же самой сажей. И тут я понял, что грязные пятна на ее талии оставили не стенки ящика, а я сам – там, где держал ее. Целая карта моих прикосновений.

Я хотел, чтобы все эти линии смазались, пока я не коснусь каждого дюйма ее тела, пока она полностью не покроется темнотой. Моей темнотой.

– Видишь что-нибудь? – спросил я.

Хотя тесный вагон вынуждал нас находиться близко друг к другу, я старался держать дистанцию, насколько это было возможно. С тех пор как она снова смогла ходить самостоятельно, каждое утро я ставил перед собой цель избегать любых взаимодействий, но каждый вечер, не дождавшись захода солнца, все же срывался. С каждым новым днем она выталкивала меня все дальше за Порог Забвения, однако, если я уже был проклят, то уж мог бы сделать все, чтобы этого заслужить.

– Не могу разглядеть как следует, что они там выгружают, но, кажется, это какая-то тяжелая техника. Похожа на ту, которую мы применяли, когда собирали двигатели для локомотивов, только еще крупнее.

– Дай-ка я посмотрю. – Я прошел в другой конец вагона и выглянул в узкий проем, всматриваясь в залив. – Милла, ты заметила, что этот корабль какой-то странный?

– Кроме того, что он все еще держится на плаву? Не особо.

– Взгляни на его паруса.

Она охнула, когда поняла. Парусов не было. Это значило, что у корабля был двигатель, и я готов был спорить на что угодно, что этот двигатель паровой.

– Шторма… – тихо произнесла она. – Вот как через них можно пройти. Бурные ветра не смогут потопить корабль, если у него нет парусов, которые порвутся, и мачт, которые сломаются. Но кто поставляет эти запчасти? И почему я никогда не слышала об этих поставках, если мне предстоит стать владелицей компании?

Она резко отошла от двери и начала расхаживать по вагону взад-вперед. Я бы, может, и предположил, что она врет о том, что ничего не знает, да вот только Камилла вообще не умела врать. Она бешено жестикулировала, а ее голос становился выше на целый тон. Кажется, она совершенно искренне переживала из-за того, что ее держали в неведении родные, ради спасения которых она пожертвовала своим будущим.

– У меня вопрос получше, – заметил я. – Есть ли вообще у вашей семьи долги, или твой братец все про них наврал, чтобы достать денег на постройку этого корабля?

Она перестала мерить шагами вагон и медленно повернулась ко мне лицом.

– Прости, Нико, но ты ведь наверняка не подразумеваешь, что родные братья меня продали, чтобы на вырученные деньги профинансировать новый проект.

– Доказательства слишком очевидны, чтобы их опровергнуть, Милла. – Я махнул рукой в сторону корабля.

Она покачала головой, но, судя по тому, как она отвела от меня взгляд, я понял: я своими словами надломил что-то хрупкое в ее душе, ударил в незащищенное место.

– Я видела наши счета, – ответила она. – После того как погиб мой отец, а твоя семья разнесла половину наших железнодорожных путей, мы выложили все свои сбережения, чтобы их отремонтировать. Мне необходимо обсудить это с Арамисом. Я не стану делать поспешных выводов, предполагая худшее.

Я с раздражением сжал кулаки.

– Он этого не заслуживает.

Она злобно сощурила глаза.

– Каждый заслуживает возможности объясниться. Уверена, есть разумное обоснование, почему он это от меня скрывает.

Я лишь усмехнулся: ее уверенность меня не убедила.

– Да почему ты позволяешь ему так с тобой обращаться?

– Он – моя семья Нико. Чего ты от меня ждешь? – Она размахивала руками, а ее стройная фигура как будто сжималась с каждой секундой. – Арамис, Жиль, близнецы – это все, кто у меня остался. Я не могу просто так взять и вычеркнуть их из своей жизни.

– Они тебя используют, – прорычал я.

Даже в слабом свете, пробивавшемся сквозь щели в вагоне, я видел, как дрожит ее подбородок, как побледнели костяшки ее сжатых в кулаки пальцев.

– Им можно. Мы одной крови…

– Не это делает вас семьей, Милла.

– Что ж, моя семья держится на этом. – Она отвернулась, чтобы вытереть лицо, скрывая, насколько мучителен для нее этот разговор. – Я знаю, что мы не идеальны, как Аттано, но у нас есть на это причина. Джио Маркезе был сложным человеком, но он был нашим отцом, и из-за меня мы его потеряли. Я сделаю для них что угодно, лишь бы искупить это. Я не могу вернуться в этот дом, чтобы со мной снова обращались как с предательницей.

Из-за этой мягкосердечности она и была опасной. Отчаявшиеся люди принимали отчаянные решения. Если заслужить любовь родных для нее важнее всего на свете, то она вмиг от меня отвернется. И никакими поцелуями этого не изменить. Если бы я знал, что для меня лучше, я бы позволил ей вернуться к братьям – и уничтожил их всех вместе. Но в последнее время мне нравилось прикидываться перед ней дураком.

– Моя семья не идеальна, Милла, – ответил я. – Мой отец покончил с собой, дядя махнул на всех нас рукой, а бабушка, я уверен, платит гэлину за то, чтобы мы не узнали, что она умирает, и не сбагрили ее в Лечебный Дом.

При упоминании старушки уголок ее рта дернулся – почти улыбка. Я медленно подошел к ней поближе, словно подбираясь к чувствующей угрозу гадюке, в надежде, что сумею обаять ее и она не нападет.

– Хочешь, покажу еще больше грязного белья семейства Аттано? – спросил я. Она бросила на меня быстрый взгляд. В тусклом свете блеснули полоски слез на ее щеках, но она кивнула. Я с радостью продолжил, лишь бы это как-то могло облегчить ношу, упавшую на ее ссутуленные плечи. – Лотар никогда не оправится из-за того, что я втравил его в заведомо безнадежное дело. Эсме едва не ушла из дома, когда умерла Анна, но все же осталась благодаря тебе, Милла, когда решила, что ты в беде. Мой двоюродный братец с ума сходит по моей жене…

– О Святые! Да не сходит Гидеон по мне с ума, – хихикнула она, и этот звук заставил меня придвинуться к ней еще ближе. Поезд набрал полную скорость, и холодный ветер задул еще сильнее в пустом вагоне.

– А моя жена… – подчеркнуто медленно произнес я. – С чего бы мне вообще начать?

Наши взгляды встретились, она приподняла бровь – единственное предупреждение, которое я получил. Находясь так близко к ней, я увидел, как от холода ее шея покрылась гусиной кожей. Алое пальто чудеснейшим образом подчеркивало ее фигуру, однако совершенно не согревало. Я снял собственное и накинул ей на плечи.

– Ну и что же твоя жена? – спросила она, плотнее запахиваясь в мое пальто.

Я коснулся ее шеи – единственного неприкрытого участка кожи. Рука скользнула вниз, повторяя ее изгиб, и я запустил пальцы ей в волосы. Затем я осторожно приподнял ее подбородок, чтобы ее зеленовато-карие глаза смотрели туда, куда я хотел.

– Думаю, я спал целых три часа с тех пор, как она стала называться госпожой Аттано. Каждый день превращается в бардак, я чуть не развязал войну с кровососами, а она дважды чуть не погибла под моей защитой.

Милла закатила глаза.

– Я хотя бы не боюсь какого-то там ящика.

Я улыбнулся и продолжил:

– И все же ей удалось очаровать мою злобную бабушку, подружиться с теми, с кем она когда-то враждовала, носить цвет моей семьи с изяществом принцессы. – Я нежно прижал пальцами ее шею, ее губы приоткрылись, из них вырвался вздох. Жилка на горле почти незаметно пульсировала под моим пальцем. – Они – не все, что у тебя есть, Милла. У тебя есть я, и моя дружба не ограничена по времени. И никаким договором это условие не оспорить. Она бескорыстна, пока ты ее принимаешь.

– Нико, – выдохнула она.

Никто и никогда не произносил мое имя так чувственно. Мне захотелось поцеловать ее снова, просто чтобы почувствовать этот вкус.

– Я вижу тебя, Милла. Вижу целиком. Хорошее и даже лучшее, потому что в тебе нет зла. Ты самодостаточна. Хватит уже позволять этим Маркезе внушать тебе, что ты должна чем-то заслужить их одобрение. Целое семейство Аттано считает тебя замечательной, принимая такой, какая ты есть.

Она крепко зажмурилась, разрывая связь наших взглядов. Ее слова прозвучали еле слышно в грохоте едущего состава, но я расслышал, как она сказала:

– Я бы хотела остаться.

Она посмотрела мне в лицо, ища согласия, но я не мог вселить в нее ложную уверенность. И ненавидел себя за это.

– Отдохни хоть немного, Милла. Тебе нужно поговорить с братьями, как только мы вернемся в город.

Обманывать ее, обманывать себя самого – вот и все, что мне оставалось, чтобы контролировать нас обоих и смягчить удар от этого падения. Заставив себя отпустить ее, я отошел в угол вагона, шаг за шагом, борясь с желанием быть к ней как можно ближе, пока не оказался достаточно далеко, чтобы это выдержать.

Казалось, мы полностью поняли друг друга, когда она скользнула в темный противоположный угол. Так мы и проехали весь обратный путь до Линчхэвена, и тишина, повисшая между нами, была невыносимо тяжелой. Слишком много в ней было невысказанных «а что, если» и «почему нет».

Но она была хороша сама по себе, и я надеялся, что за то короткое время, что нам предстоит быть вместе, Милла вынесет из нашего позорного брака хотя бы это.