Игорь, конечно, не исчез. Мужчины вроде него вообще редко умеют уходить достойно. Даже когда проиграли всё, они ещё какое-то время бродят вокруг собственного краха, как голубь вокруг закрывшегося ларька: не понимают, почему уже не кормят и кто виноват в новой ценовой политике.

Он звонил. Писал. Несколько раз пытался «просто поговорить». Один раз даже привёз детям подарки, от которых Вера вежливо отказалась, а Матвей спросил:

— А ты думаешь, если купить мне конструктор, я забуду, что ты нас чуть не променял на Марину с айфоном?

Я, честно говоря, чуть не села. Игорь тоже. Господи, эти дети будут моей гордостью и инфарктом одновременно.

В какой-то момент он начал давить на жалость. Это, по-видимому, был новый этап. Сначала угрозы. Потом возмущение. Потом обида. Потом усталый вид. Потом фраза «никто не идеален». Потом — «ты слишком жёсткая». И наконец — «мне сейчас очень тяжело». Вот ведь открытие века.

— А мне было легко? — спросила я у него однажды по телефону, когда он начал очередную тоскливую арию про то, как всё пошло не так.

Он замолчал.

— Я просто хочу, чтобы ты понимала: я не монстр.

— Нет, Игорь. Монстры хотя бы не притворяются хорошими семьянинами по будням.

— Ты наслаждаешься тем, что мне плохо?

Я задумалась. Честно.

— Нет, — сказала я. — Я наслаждаюсь тем, что мне больше не надо делать вид, будто то, что ты сделал, это мелкая мужская ошибка.

Он долго молчал. Потом вдруг сказал:

— У тебя кто-то есть?

Я улыбнулась в пустоту кухни. Ах вот оно что. Дошло. Или донесли.

— А тебе зачем знать?

— Просто ответь.

— А ты просто живи со своими последствиями, Игорь.

И отключилась.

Через два дня он всё-таки явился к дому. Разумеется, в самый неподходящий момент. Когда у нас были дед, мама, дети, Алексей и огромный противень лазаньи в духовке. Если честно, я уже начинала подозревать, что судьба подбирает для Игоря унизительные сцены не случайно, а из чувства стиля.

Лазанья, кстати, получилась великолепная. Домашний фарш, томатный соус, лук, чеснок, орегано, базилик, немного красного вина для глубины, белый соус с мускатом, много сыра. Дом пах так, что любой здравомыслящий мужчина понял бы: сюда нужно входить или с любовью, или никак.

Игорь вошёл никак. На крыльце его первым заметила Жозефина и залаяла так, будто налоговая пришла лично.

— О, — сказал дед, поднимая голову от салата. — Опять этот.

Алексей даже не встал. Просто посмотрел на дверь тем самым спокойным взглядом, который почему-то действовал на меня не хуже охраны.

Я вышла в прихожую.

— Что тебе?

— Нам надо поговорить.

— Нет.

— Я вижу, у тебя теперь всё хорошо.

Он произнёс это так, будто счастье бывшей жены — оскорбление его личной биографии.

— Представь себе.

Он заглянул внутрь и увидел Алексея. Конечно. Ну вот теперь точно дошло.

— Значит, всё-таки он, — сказал Игорь.

— А ты ожидал, что после тебя я уйду в монастырь или в подвал до конца жизни?

Он побагровел.

— Ты недолго горевала.

И вот тут меня накрыло уже не злостью. Ясностью. Той самой, после которой слова идут не из обиды, а из достоинства.

— Горевала я, Игорь, когда жила с тобой и не понимала, почему рядом с мужем так одиноко. А сейчас я просто живу. И если тебе это кажется слишком быстрым, то, может быть, потому что ты не заметил, как долго я умирала ещё в браке.

Он замер. Впервые по-настоящему. И в этот момент с кухни донёсся голос деда:

— Алина! Если это не налоговая, зови человека к лазанье, а то остынет!

Я закрыла глаза. Игорь дёрнул щекой.

— Я не останусь.

— И слава богу, — сказал дед, появляясь в коридоре с вилкой. — Нам и так тесно от живых.