К моменту, когда Марина с гордым лицом и подбитым самолюбием покинула «Абрикос», я уже знала: следующей крупной сценой станет вынос тела. Ну, почти. Тела, к сожалению, не разрешают. А вот чемоданы — вполне.

Вечером я приехала домой в том самом настроении, которое мой мозг определял как «божественно спокойная перед бурей». Самое опасное состояние женщины, если честно. Когда она уже не орёт, не доказывает, не трясётся, не умоляет — а просто всё решила.

На кухне пахло томатным супом, который я сварила утром в мультиварке для детей. Сливки, чеснок, базилик, запечённые помидоры, немного копчёной паприки — и всё это сбито в густую, шелковистую, прекрасную красную консистенцию, в которой хотелось утопить бытовую драму и половину человечества. К супу были гренки с сыром, а на десерт — остатки лимонного пирога. Мир, конечно, рушился, но ужин должен быть достойным.

Дети уже ели. Вера читала что-то в телефоне с лицом судебного эксперта. Матвей в супе рисовал ложкой схемы возможного спасения мира. Федор сидел на стуле и презирал нас всех за то, что ему не дали томатный суп, хотя, будем честны, он бы сам не стал. Жозефина спала клубком на коврике, иногда вздрагивая, будто даже во сне откусывала кому-то моральные щиколотки.

Игорь появился через десять минут после меня. Без стука, без приветствия, без попытки выглядеть человеком, у которого ещё остались работающие идеи. Вид у него был как у мужчины, который целый день пытался собрать расползающийся карточный домик голыми руками, а потом ему ещё и позвонили из банка, напомнить о просрочке платежа по ипотеке.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Нам всем уже много чего надо, — ответила я. — Но сначала дети доедят.

Он смотрел на меня так, будто всерьёз надеялся, что силой взгляда сможет вернуть прошлую динамику. Когда я устану, вздохну, сдамся, соглашусь на «давай потом», «давай спокойно», «давай без крайностей». Господи, как мало мужчины понимают, что в женщине в какой-то момент просто заканчивается ткань, из которой шьётся уступчивость.

— Это из-за Марины? — спросил он.

О. Значит, уже нажаловалась. Прелестно.

— Нет, Игорь. Это из-за тебя. Марина — просто неприятное приложение к основной ошибке.

Вера не подняла глаз от телефона, но уголок её рта чуть дёрнулся. Матвей, наоборот, поднял голову и спросил:

— А можно после ужина посмотреть, как папу выселяют?

— Нельзя, — сказала я.

— Жаль.

Игорь закрыл глаза.

— Я не могу так больше жить.

— Слушай, какое совпадение, — ответила я. — Я тоже.

Он сделал шаг вперёд. Я подняла ладонь.

— Нет. Сегодня мы будем говорить на расстоянии. Мне так комфортнее.

На секунду мне даже показалось, что он сейчас сорвётся. Закричит. Ударит по столу. Скажет какую-нибудь мужскую мерзость из серии «ты сама меня довела». Но нет. Игорь уже был не в той форме. Когда человек долго живёт на чужой энергии, а потом его отрубают от розетки, он не взрывается — он гаснет рывками.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.

— Да, — сказала я.

Не громко.

Не торжественно.

Не театрально.

Просто да.

Дети замерли.

Федор открыл один глаз.

Жозефина подняла морду.

Игорь выдохнул медленно.

— Хорошо. Тогда я уйду.

Матвей шёпотом сказал Вере:

— Это было проще, чем я ожидал.

— Молчи, — так же шёпотом ответила она.

Я смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме огромной усталой ясности.

— Сегодня ты ночуешь в кабинете, — сказала я. — Завтра до обеда забираешь вещи первой необходимости. Остальное я соберу.

— Как великодушно.

— Нет. Просто я не хочу, чтобы ты копался по дому неделями, как призрак собственной глупости.

Он развернулся и ушёл. А я села за стол и вдруг поняла, что у меня дрожат руки. Вера молча взяла меня за пальцы. Матвей тихо спросил:

— Мам, а теперь уже точно всё?

Я посмотрела на них.

— Теперь — да.

И только тогда поняла, что вместе с болью в груди у меня почему-то растёт и облегчение. Такое огромное, что дышать почти страшно.