Собирать вещи человека, которого когда-то любила, — это очень странное занятие. Вроде бы руки делают простое и понятное: рубашки в одну коробку, свитера в другую, документы отдельно, ремни, часы, обувь, зарядки, носки, трусы, туалетные принадлежности, провода, какие-то глупые мелочи, без которых мужчины почему-то уверены, что умрут уже через сутки. А внутри в это время происходит нечто куда менее линейное.

Ты вспоминаешь.

Вот эта рубашка была на нём в тот вечер, когда мы первый раз повели детей в парк аттракционов.

Вот этот серый свитер я покупала сама, потому что ему шёл дымчатый цвет.

Вот эта книга стояла у кровати и так и не была дочитана.

Вот этот ремень он вечно искал.

Вот эти духи когда-то казались мне запахом дома.

Господи. Как же много в браке накапливается вещей, в которых потом ещё долго бродит призрак того, кем человек для тебя был. Не есть — а именно был.

Я складывала всё это в коробки и понимала: люблю я теперь не его. А память о себе прежней рядом с ним. Той, которая ещё надеялась. Это разные вещи. Очень.

Мама, конечно, пришла помогать. Потому что нельзя просто так позволить дочери собирать мужнины пожитки без материнского комментария. Это противоречит всем законам русской семейной мифологии.

— Так, — сказала она, входя в спальню с мусорными пакетами и выражением лица «сейчас всё организуем». — Сортируй. Носки к носкам, понты к понтам.

— Мам.

— Что? Я утешаю.

— Ты утешаешь как человек, который десять лет держал дома холодный топор на случай разочарования.

— Не преувеличивай. Топора не было. Была сковородка.

Мы обе рассмеялись. Это вообще удивительная вещь — женский смех над мужской подлостью. Он почему-то действует лучше любой терапии. Наверное, потому что возвращает масштаб. Когда перестаёшь видеть в предательстве роковую трагедию и начинаешь видеть просто жалкого человека с коробкой трусов, жизнь становится легче.

В какой-то момент в комнату пришёл дед. Разумеется.

С яблоком.

С тростью.

С выражением лица инспектора по краху мужского достоинства.

— Ну что, пакуем кобеля? — спросил он.

— Дедушка!

— А что? Биология, внученька.

Он сел в кресло, оглядел коробки и удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Складывайте аккуратно. Мы ж не звери. Мы с культурой.

Мама фыркнула.

— Папа, не начинай.

— А я не начинаю. Я просто хочу, чтоб потом не говорили, будто мы его выгнали без носков. Мужик без носков — это уже почти беженец.

Я поставила очередную стопку футболок в коробку. И в этот момент на пороге появился сам Игорь. Он замер. Оглядел комнату, коробки, мать мою, деда, меня. Потом усмехнулся. Нехорошо.

— Прямо семейное шоу устроили.

— Да, — ответил дед. — И ты сегодня главный экспонат.

— Я сам соберу свои вещи.

— Поздно, — сказала я. — Основное уже готово. Забирай и освобождай пространство.

Его взгляд скользнул по коробкам.

— Значит, вот так? Просто вычеркиваешь меня?

Я медленно выпрямилась.

— Нет, Игорь. Ты сам себя вычеркнул. Я просто перестала стирать карандашом.

Он смотрел на меня долго. Наверное, всё ещё надеялся, что я дрогну. Заплачу. Сломаюсь. Скажу что-нибудь о любви, годах, памяти, семье. Мужчины почему-то свято верят, что женщина обязана хранить их значимость дольше, чем они хранили её достоинство.

А я больше не была обязана.

— Машина у ворот, — сказала мама. — Неси коробки.

Дед стукнул тростью об пол.

— И не вздумай забыть совесть. Хотя, ладно. Её уже поздно.