Крах мужчины начинается незаметно. Сначала он просто сам не находит свои носки. Потом выясняется, что рубашки не гладятся силой его харизмы. Потом дети предпочитают рассказывать новости не ему. Потом дома не пахнет его любимым рагу. Потом кто-то — например, жена — перестаёт смотреть на него как на центр мироздания и начинает смотреть как на неудачный финансовый актив. И в этот момент мужчина вдруг обнаруживает, что привычный уют не возникал сам собой. Его кто-то ежедневно создавал. Не бог. Не воздух. Не он.

Я наблюдала за этим почти научно.

Игорь мял рубашку перед зеркалом.

Игорь поджарил яичницу до состояния строительного материала.

Игорь перепутал детские кружки и чуть не отвёз Веру на шахматы, а Матвея на танцы, что, если честно, могло бы дать миру новое искусство.

Игорь дважды забыл купить корм Федору и один раз — лекарства для Жозефины, после чего такса напрудила ему в ботинок, и я не уверена, что это было случайно.

Всё складывалось прекрасно. А потом на сцену снова вышел дед. В субботу он приехал без предупреждения. Конечно. На своей старой машине, которую заводил силой характера, с тростью, пакетом яблок, банкой солёных огурцов и видом человека, приехавшего не в гости, а на ревизию нравственности.

— Где этот пингвин? — спросил он с порога.

— Какой? — уточнила я.

— Твой. Лощёный. Хожу тут, понимаешь, думаю о воспитательных мерах. Челюсть протер.

— Дедушка! — кинулись к нему дети.

Он обнял обоих, сунул Матвею яблоко, Вере шоколадку и прошёл в кухню так уверенно, будто записан в план дома. Игорь как раз сидел там с ноутбуком и делал вид, что работает. Вид у него был уже не сияющий, а подмятый. Прекрасное зрелище. Мужская самоуверенность плохо переносит, когда её перестают обслуживать и начинают документировать.

— А-а, вот и ты, красавец, — сказал дед, садясь. — Ну что, как там твоя консультация? Консультирует ещё или уже цену подняла?

— Деда, хватит, — процедил Игорь.

— А что я? Я же интересуюсь. Может, мне тоже надо. У меня пенсия маленькая, скука большая.

Я отвернулась к чайнику, чтобы не расхохотаться. Дед тем временем достал из пакета огурцы.

— Алина, достань тарелку. Будем есть. Я на голодный желудок нравы не исправляю.

Мы сели пить чай. Дети прибежали тоже. Федор пришёл, увидел огурцы, ушёл как оскорблённый аристократ. Жозефина, наоборот, заявила полное моральное одобрение всему происходящему и устроилась у деда под стулом.

— Значит так, — сказал Аркадий Петрович, откусив огурец с хрустом, достойным эпоса. — Я тут подумал. Раз ты, Игорёк, временно страдаешь умом, квартиру-то на детей перепиши.

Наступила тишина. Я медленно поставила чашку.

— Дед.

— Что дед? Отличная мысль! Раз уж мозги в командировке, хоть совесть пусть дома посидит.

Игорь покраснел.

— С какой стати?

— С такой, что ты семью чуть не пустил под откос из-за юбки и собственной жадности.

— Это не твоё дело!

— Моё! — рявкнул дед так, что даже Жозефина подпрыгнула. — Пока я жив, все семейные идиоты — моё дело!

Вера, не поднимая глаз от печенья, тихо прошептала:

— Я обожаю дедушку.

— Я тоже, — сказала я.

Игорь захлопнул ноутбук.

— Мне надоело, что здесь все считают себя вправе меня судить.

— А ты веди себя так, чтобы не приходилось, — сказал дед. — Это вообще удобный способ.

Матвей, который ел яблоко и внимательно слушал, вдруг спросил:

— Дедушка, а если человек очень красиво врёт, это талант или диагноз?

— Это, внучек, ресурс, который обычно тратится на фигню, — отрезал тот. — Талант был бы, если б он вам дом второй купил.

Я не выдержала. Засмеялась. Игорь вышел из кухни. Хлопнула дверь кабинета. Дед довольно отпил чай.

— Ну вот. Хоть какая-то польза от старости.