Сцена в школьном холле стала той самой искрой, после которой слухи из семейного круга вышли в открытый воздух и радостно пошли размножаться. Нет, никто не устроил драку. Я не таскала Марину за волосы. Она не визжала и не падала в обморок. Всё было даже почти прилично. Если не считать деда, который напоследок, уже когда Марина отступала к выходу с лицом женщины, внезапно обнаружившей, что не все двери ведут к триумфу, добавил:

— И каблуки в школу пониже надевайте! Тут дети, а не охота на дураков!

После этого я, кажется, окончательно влюбилась в этого старого хулигана с тростью.

Потом меня ждал ещё один сюрприз: коллеги уже всё знали. Разумеется. Потому что мир тесен, город маленький, а у Кристины подруга работает в той самой школе секретарём и обладает скоростью передачи информации, достойной разведки.

Когда я на следующий день вошла в «Абрикос», Лена подняла на меня глаза от клубничного крема и сказала:

— Так. Я не спрашиваю, откуда эта силиконовая морская тварь взялась в школе. Я спрашиваю только одно: почему меня там не было?

Паша оторвался от раскатки теста.

— И меня. Я бы хотя бы записывал.

Кристина протянула мне кофе, как раненому бойцу воду.

— Вы героиня.

— Нет, — сказала я. — Я женщина на грани имущественного права.

— Это ещё круче, — серьёзно ответила она.

Я вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не от жалости. От того, что меня наконец кто-то видит без привычного «ну потерпи, у всех бывает». Коллектив, оказывается, тоже много значит. Особенно если это коллектив людей, которые готовы не осуждать, а подать кофе, закрыть смену и морально закопать твоего мужа без лопаты.

— Так, — сказала Лена, отбрасывая прядь блондированных волос назад. — План действий. Во-первых, мы тебя не даём в обиду. Во-вторых, если эта Марина сунется сюда, я лично объясню ей разницу между муссом и пощёчиной.

— Лена, — устало сказала я.

— Что? Я в метафорическом смысле.

— Не верю.

Паша поднял палец.

— А ещё надо придумать, как сделать так, чтобы он начал сыпаться сам. Мужики очень красиво разрушаются, если вовремя убрать подпорки.

Я остановилась. Вот. Именно. Не рвать всё руками. Не орать. Не носиться за ним с доказательствами, как обезумевший прокурор. А просто убрать подпорки.

Удобство.

Тишину.

Обслуживание.

Уверенность, что дома его ждёт еда, чистые рубашки и жена, которая всё равно сгладит.

Господи, да. Вот это было бы почти терапией.

В обед я позвонила Алексею.

— Мне нужен совет.

— Уже боюсь.

— Как максимально законно перестать быть удобной?

Пауза. Потом он негромко рассмеялся.

— Боюсь, это не юридический вопрос.

— Ещё какой. Если я больше не стираю ему рубашки, это уже моральное возмещение или пока только административная профилактика?

— Зависит от степени злорадства.

— Высокая.

— Тогда поддерживаю.

— Серьёзно?

— Алина, — сказал он мягко, — человек, который годами жил на вашем труде и заботе, даже не воспринимает это как ценность. Иногда лучший способ вернуть себе почву — перестать бесплатно держать чужой мир в порядке.

И ведь снова попал.

Вечером я начала. Без фанфар. Просто не приготовила Игорю ужин. Сделала детям пасту с сыром, себе — салат с печёной тыквой и орехами, Федору — курицу, Жозефине — паштет, а мужчине, который хотел строить жизнь на лжи и параллельных женщинах, оставила холодильник, плиту и великолепную возможность понять, где в доме хранится сковорода.

Он открыл холодильник минут через десять.

— А мне что?

— Тебе? — переспросила я из гостиной. — Внутренняя свобода.

— Я серьёзно.

— И я.

Он вышел на середину кухни, злой, уставший и растерянный от того, что мир вдруг перестал вращаться вокруг его бытового комфорта.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

— Нет, Игорь. Ребёнок — это как раз человек, который гадит, а потом удивляется, что его не хвалят.

Из комнаты послышался голос Матвея:

— Мама победила!

— Матвей! — хором сказали мы с Игорем.

— Что? — отозвался сын. — Я просто комментирую сюжет!