— Хочешь, расскажу, что с тобой происходит? — тихо спросил он, и я почувствовала, как голос Феликса будто вибрацией прошёл по коже.

Сердце забилось так, что казалось — ещё немного, и оно просто не выдержит. Воздуха не хватало, будто кто-то стянул грудь невидимой лентой. Волков чуть подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до смешного — я чувствовала тепло его дыхания, ощущала каждое движение его груди, каждую частицу силы, исходившую от него.

Я дышала громко, рвано, почти судорожно, и не знала, чего боюсь сильнее — его или себя. Эмоции нахлынули волной, накрыв с головой. Всё смешалось — страх, растерянность, желание, благодарность, то самое странное притяжение, от которого невозможно было отвернуться.

Он почти не касался, но я чувствовала его всем телом. Дыхание Феликса скользнуло по моей щеке, горячее, уверенное, заставив кожу покрыться мурашками.

— Я знаю, что тебя беспокоит, — произнёс он тихо, и в голосе не было насмешки — только спокойная уверенность.

— Нет… — я замотала головой, будто отмахиваясь, будто могла остановить то, что происходило между нами.

Феликс не отстранился. Его взгляд стал серьёзным, глубоким, слишком честным.

— Ты привыкла быть слабой, — сказал он почти шепотом, но каждое слово резало воздух. — Прятаться за учебой, за правильностью, за тем, что безопасно. А теперь тебе непривычно, что кто-то рядом. Что кто-то сильнее тебя. Что кто-то взял ответственность за твою жизнь и держит слово.

Он наклонился ближе, до опасной черты, и я не смогла отвести взгляда.

— Я сказал, что ты полюбишь меня, — его голос стал ниже, тише, почти хриплым. — И ты уже чувствуешь это. Но не можешь смириться. Лёд тронулся, и ты пугаешься тепла.

Он говорил спокойно, без тени торжества — будто просто констатировал факт. А я сидела, застыв, чувствуя, как сердце бьётся под его рукой, и впервые не знала, хочу ли, чтобы он был прав.

Тёплые пальцы Феликса коснулись моей щеки, скользнули вниз, едва задевая кожу — осторожно, как будто он боялся разрушить то хрупкое равновесие, что держало нас на грани. Большой палец на мгновение коснулся уголка губ, и дыхание сбилось, застряв где-то между вдохом и выдохом.

— Знаешь, что тебя пугает сильнее всего? — произнёс он тихо, почти ласково, но в этих словах слышалась сталь. — То, что ты начала менять мнение обо мне.

Я не ответила. Не могла. Все слова будто исчезли — остались только звуки сердца и его дыхание, слишком близкое, слишком ощутимое. Я пыталась взять себя в руки, прижать обратно этот хаос, не дать чувствам вырваться наружу. Но чем сильнее старалась, тем явственнее ощущала — хочу прикоснуться к нему, прижаться, спрятаться в этих сильных, тёплых руках, где всё кажется простым и безопасным.

Но я не имела права. Не могла позволить себе этого — не после всего.

— А ещё, — продолжил он, чуть склонив голову, его пальцы теперь лежали на моей шее, чувствуя пульс, — ты боишься, что твои чувства не взаимны.

Я вздрогнула.

— Боишься, что до сих пор не знаешь, кто мы друг для друга, — он говорил спокойно, глядя прямо в меня. — Что не знаешь, чувствую ли я то же самое, что и ты.

Эти слова пронзили, будто гром ударил в самое сердце. Воздух из комнаты будто вышел, а я — просто не выдержала. Резко открыла глаза и посмотрела на него.

Феликс, как всегда, внешне был безмятежен — спокоен, собран, почти холоден. Но глаза… Его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее, и в их глубине бушевало что-то опасное, неконтролируемое, будто он сдерживал внутри целую бурю, не позволяя ей вырваться наружу.

И именно это спокойствие — хрупкое, как стекло, — оказалось страшнее всего.

Я делаю нервный, сбивчивый вдох — будто только сейчас позволила себе дышать. Сердце колотится где-то под горлом, мысли путаются, но слова сами слетают с губ:

— В твоей власти, Феликс, избавить меня от этой неопределённости.

Он не сразу отвечает. Лёгкий, почти ленивый изгиб губ — и тень улыбки мелькает на его лице.

— Заставь меня, ягодка, — произносит он с той спокойной, раздражающе уверенной усмешкой, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли закричать.

Я хмурюсь. Всё возвращается в привычное русло — где он ведёт игру, а я стараюсь не поддаться. В груди всё ещё шумит сердце, но я заставляю себя выпрямиться, упираюсь ладонями ему в грудь, чувствуя под пальцами тепло его тела и стук его сердца.

— Слезь с меня, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Феликс смеётся — тихо, хрипло, и послушно перекатывается в сторону, одним толчком вставая с кровати. В движениях — лёгкость хищника, которому забавно играть с добычей, но убивать он пока не собирается.

— Ты очень милая, когда злишься, — говорит он, бросив на меня взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде — столько тепла и иронии, что мне хочется одновременно и закричать, и спрятаться.

Не знаю, что на меня находит, но я хватаю подушку и с каким-то отчаянным раздражением швыряю в него. Феликс, конечно же, ловит её на лету — легко, будто заранее знал, что я это сделаю. Смеётся — этот смех эхом отзывается где-то под рёбрами, будоражит, но и ранит.

— Остынь, — усмехается он и, не оборачиваясь больше, уходит из комнаты, оставляя меня среди растрёпанных простыней и собственного хаоса.

Дверь тихо закрывается. Комната будто выдыхает вместе со мной.

Пустота расползается по груди, липкая и тихая. Может быть, я — всего лишь очередная одержимость, вспышка, которую он переживёт, как прожигает бумагу до пепла. Может быть, однажды он просто выберет другую. И мысль эта жжёт изнутри. Так больно, что даже воздух кажется тяжелее.

Чувствуя раздражение, я резко сажусь за стол — стул жалобно скрипит подо мной, как будто разделяя моё состояние. Открываю крышку ноутбука, и резкий свет экрана больно режет глаза. Плевать. Я упрямо начинаю стучать по клавиатуре, гулко, быстро, будто каждая буква — способ вытолкнуть из себя всё, что накопилось.

Пальцы летают по клавишам с каким-то садистским остервенением. Щёлк-щёлк-щёлк — и звук этот заполняет комнату, словно заменяя дыхание, мысли, жизнь. Я не думаю о Феликсе, не думаю о его словах, о взгляде, о его «заставь меня»… Просто пишу. Страницы растут, текст набухает цифрами, формулировками, схемами.

Сон не идёт. Да я и не зову его — зачем, если стоит закрыть глаза, и передо мной возникает он, его рука, его усмешка, этот тихий, опасный голос. Поэтому я продолжаю — дописываю костяк курсовой, сохраняю документ и тут же тянусь к учебнику, словно к спасительному якорю.

Листы шелестят, страницы шуршат под пальцами. Чёрные буквы бегут перед глазами, смысл ускользает, но я упрямо возвращаюсь, перечитываю снова, цепляюсь за каждое слово, как будто от этого зависит что-то большее, чем оценка.

Минуты растягиваются, тишина густеет, только лампа гудит и клавиши щёлкают время от времени. Постепенно веки становятся тяжелыми. Глаза предательски слипаются, буквы начинают расплываться, строки плывут, превращаясь в серую вязь. Но я упрямо читаю дальше. Читать — значит не думать. Не чувствовать. Не вспоминать.

Я читаю. До тех пор, пока голова не клонится вперёд, а рука с зажатой ручкой не сползает со стола.