— Эй, спящая красавица, — голос Феликса звучит мягко, почти ласково, и я вздрагиваю, открывая глаза. Свет уже пробивается сквозь шторы, комната наполняется утренним теплом. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу, как Волков стоит у кровати, опершись рукой о спинку, с привычной лёгкой усмешкой.

— Решила сегодня пары прогулять?

Я рывком сажусь, но тело будто ватное. Мозг в панике выдает одну мысль — проспала! Я хватаю телефон, смотрю на часы — действительно, через пятнадцать минут пары! Рефлекторно пытаюсь встать, но сильная ладонь Волкова мягко, но настойчиво прижимает меня обратно к подушке.

— Не дергайся, — хмыкает он. — Сегодня остаешься дома.

— Мне нужно... реферат сдать, — запинаюсь, чувствуя, как щеки заливает краска.

Феликс чуть склоняет голову, будто изучает, а потом говорит спокойно, как что-то само собой разумеющееся:

— Я передам. Преподавателю. А ты сегодня на удаленке.

Я колеблюсь. Во мне борется чувство долга и какая-то растерянная благодарность.

— Но… это неправильно.

— Все нормально, — перебивает он. — Ты не прогуливаешь. Просто работаешь из дома.

Он говорит уверенно, спокойно, и с ним всегда так — невозможно спорить, потому что в его голосе нет сомнений. Лишь уверенность, будто он знает, как будет лучше не только для себя, но и для меня.

Я вздыхаю, опускаю взгляд, потом все же киваю. Волков довольно приподнимает уголок губ.

— Вот и правильно.

Он надевает куртку, бросает короткий взгляд в зеркало, проверяя что-то в телефоне.

— Сегодня задержусь, — говорит между делом. — Соревнования перенесли на вечер.

— Странно, — я поднимаю брови. — Такие переносы обычно заранее согласовывают.

Феликс ненадолго задерживает на мне взгляд. В его глазах — что-то неуловимое, будто он хочет что-то сказать, но решает не стоит.

— Есть причины, — коротко отвечает он и, будто ставя точку, добавляет: — Кофе на кухне.

Он забирает со стола папку с распечатанным рефератом и уходит, запах его парфюма ещё какое-то время витает в воздухе, оставляя после себя ощущение тепла и чего-то тревожного.

Я подхожу к окну и, отодвинув штору, смотрю, как его машина стремительно выезжает со двора. Чёрный внедорожник медленно исчезает за поворотом. Тихо выдыхаю. Почему-то пустая комната кажется еще тише, чем раньше.

Иду в душ — горячая вода немного смывает остатки сна и тревоги. Волосы прилипают к коже, мысли постепенно собираются в порядок. Когда выхожу, на кухне действительно стоит чашка — дымящаяся, с ароматным кофе. На блюдце лежит ложка и аккуратно сложенная салфетка. Я невольно улыбаюсь. В его стиле — лаконично, продуманно, без слов.

Беру кружку, возвращаюсь в комнату. Включаю ноутбук, и мягкий гул техники возвращает привычное ощущение контроля. На экране вспыхивает знакомый рабочий стол, и я машинально открываю папку с курсовой. День только начинается.

Дистанционно учиться оказалось удивительно удобно. Я пью кофе, делаю пометки в тетради, пишу конспект, иногда отвлекаясь на окно, где лениво кружат листья. Всё кажется таким спокойным и размеренным — впервые за долгое время я не чувствую спешки.

На обеденной перемене, откинувшись на спинку стула, я задумываюсь о Феликсе и его соревнованиях. Как бы странно он порой себя ни вёл — в нём всегда было что-то надёжное. Он заботился обо мне, защищал, оберегал, даже когда я пыталась от него отстраниться. И теперь… теперь я чувствую, что должна быть рядом. Поддержать.

Последняя лекция пролетает почти незаметно. Сохранив файлы, я иду к шкафу, достаю одежду. На мне — короткий чёрный топ, подчёркивающий талию, светло-серые джинсы с прорезами на коленях, широкий ремень, объёмный серый кардиган, который уютно спадает с плеч. Белые кроссовки завершают образ — просто, удобно, но… немного вызывающе, как для меня.

Я смотрюсь в зеркало, наклоняю голову, оцениваю отражение. Волосы мягко ложатся на плечи волнами, кардиган будто специально создан для того, чтобы спрятать в нём руки.

— Ну… пойдёт, — тихо шепчу, чувствуя лёгкую неуверенность. — Пусть будет так.

Такси приезжает быстро. На улице прохладно, я кутаюсь в кардиган и спускаюсь вниз. Водитель — пожилой мужчина, с мягкими чертами лица и вязаной шапкой — приветливо кивает, но не заводит разговор. Едем молча.

На проспекте упираемся в пробку. Машины тянутся, словно бесконечная змея из фар. Я нервно посматриваю на часы, потом в окно — серый город будто растягивается, время идёт слишком медленно.

Мне нельзя опаздывать. Волков говорил, что хочет, чтобы я пришла. Может быть, для него это действительно важно.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё перемешалось — волнение, ожидание, воспоминания. И вдруг перед глазами всплывает наш первый поцелуй — короткий, почти неловкий, но такой яркий, будто время тогда остановилось. По телу пробегает тепло, щеки вспыхивают, сердце снова начинает биться чаще.

Феликс… что ты со мной делаешь?

Через полчаса я уже бегу по пустому коридору факультета — звук моих шагов отдаётся гулким эхом, будто стены подпевают моему волнению. Воздух пропитан запахом пыли и спортзала, где-то впереди слышатся приглушённые выкрики, топот, скандирование. Сердце бьётся быстро, в груди поднимается волнение. Я должна успеть.

Наконец, впереди показалась дверь с приглушённым светом из-под порога. Я почти добегаю, но вдруг двое парней преграждают дорогу. Один, высокий, с коротко остриженными волосами, лениво улыбается:

— Куда такая красивая спешит?

Второй, пониже, но наглее, добавляет:

— Может, останешься? Вместе время проведём, а там и бой посмотрим.

Я хмурюсь, стараюсь говорить спокойно, но твёрдо:

— Мне нужно пройти.

Парни переглядываются, и один ухмыляется шире:

— А, так ты, наверное, ринг-герл? Ну тогда точно не проходи мимо. Покажешь шпагат? Или что поинтереснее придумаем?

Во мне закипает раздражение. Я уже готова ответить резко, но вдруг замечаю в толпе знакомое лицо — Доберман, один из ребят из команды Волкова. Не раздумывая, кричу, привлекая его внимание:

— Доберман!

Он оглядывается, мгновенно узнаёт меня и, не теряя ни секунды, подходит. В его взгляде появляется холодный металл:

— Какие-то проблемы? — спрашивает он глухо, глядя прямо на парней.

Те тут же пятятся, оправдываясь:

— Да нет, просто познакомиться хотели, без обид.

— Познакомились, — роняет Доберман, даже не моргнув.

Парни исчезают так же быстро, как появились. Я проскальзываю в зал за Доберманом, тихо говорю:

— Спасибо.

Он кивает, не отвечая, и растворяется в толпе. В зале стоит гул — тяжёлый, живой, как раскат грома. Толпа ревёт, кто-то стучит ногами, кто-то свистит, кто-то выкрикивает фамилии. Я торопливо пробираюсь ближе к октагону, стараясь не растеряться. Запах пота, адреналина и металлических перил сливается в один резкий, до боли знакомый коктейль.

Свет прожекторов выхватывает из полумрака бойцов. И я вижу — два лагеря. Половина зала скандирует фамилию Волкова, другая — Амирова. Их голоса сталкиваются, словно волны, и от этой звуковой бури по коже пробегает дрожь.

Вот он, этот мир Феликса. Мир, где бьются не только кулаками, но и характером. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть октагон, и сердце снова начинает стучать быстрее.

Я вздрагиваю, когда кто-то вдруг наклоняется к самому моему уху, и сквозь гул толпы доносится низкий голос:

— Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь. Рядом стоит Алекс, высокий, спокойный, с привычным холодком в глазах. Его взгляд скользит по моему лицу, по толпе, потом снова возвращается ко мне.

— Я пришла поддержать Феликса, — торопливо отвечаю. — Мне нужно как-то пройти, встать ближе.

Алекс ничего не говорит — просто берёт меня под локоть. Его пальцы крепкие, но не грубые. Он движется уверенно, будто прорезает людской поток, и я еле поспеваю за ним. Толпа расступается, кто-то недовольно ворчит, но Алексу будто всё равно. Он идёт вперёд, прямо, точно ледокол в шумном океане.

И вдруг — крик. Я поднимаю глаза. В тот же миг Амиров делает подножку, и Феликс падает на настил. В следующую секунду мощный удар по корпусу — сухой звук, будто хруст ломающегося дерева, и Волков сжимается от боли. У меня перехватывает дыхание. Всё внутри будто обрывается, холод и ужас смешиваются с бешеным стуком сердца.

Часть толпы ревёт, ликует, скандирует имя Амирова. Кто-то рядом свистит, кто-то вскакивает с мест — но я ничего не слышу, кроме тяжёлого дыхания и стука собственного сердца.

Рефери поднимает руку, давая Волкову время встать. Тот, опершись на колено, тяжело дышит, поднимает голову. Я стою уже у самой сетки, пальцы судорожно сжимаются.

И вдруг — он смотрит прямо на меня. Серые глаза, обычно холодные и собранные, теперь распахнуты, в них блеск… удивления. Он будто не верит, что я здесь. На секунду всё вокруг замирает: гул толпы, свет прожекторов, даже дыхание. Только этот взгляд — прямой, обжигающий, словно удар током.

Он видел меня. Он меня видел!

Рефери делает короткое движение рукой, громко выкрикивает команду — и бой продолжается. Секунда тишины, натянутой, как струна, и Волков, словно срывается с цепи. Он идёт вперед — быстро, мощно, без колебаний. Толпа взрывается ревом, теперь уже кричат его имя, подхватывают ритм, будто единое живое существо дышит с ним в такт.

Феликс наносит серию ударов — коротко, быстро, отточено. Амиров пытается защититься, но мгновение — и хлёсткий боковой. Резкий звук, падение. Тело соперника валится на настил, не поднимается. Судья бросается между ними, разводит руки.

— Нокаут!

Зал ревёт. Кто-то аплодирует, кто-то свистит, но я вижу только Волкова. Он дышит тяжело, грудь вздымается. Пот блестит на коже, но взгляд не победный — пристальный, острый, направленный прямо на меня.

Он делает шаг к краю октагона, опирается рукой в сетку.

— Ты должна была быть дома, — хрипло, с усмешкой говорит он.

— Я должна была быть здесь, — отвечаю, не узнавая свой голос — тихий, но твёрдый.

Феликс качает головой, губы тронуты тенью улыбки.

— Жди возле машины.

Я киваю, даже не пытаясь спорить, и отхожу, чувствуя, как сердце грохочет где-то под горлом. Выхожу из спортзала, коридор кажется слишком тихим после того грохота. Воздух снаружи прохладный, хлёсткий. Добираюсь до парковки, нахожу его черный внедорожник. Встаю рядом, обхватываю себя руками, пытаясь согреться.

Листья кружатся в воздухе — желтые, красные, чуть влажные от мороси. Сладковатый запах осени — прелой листвы и холодного ветра. Я смотрю, как они падают, и думаю: нужна ли ему была моя поддержка? Или я пришла потому, что не могла иначе? Наверное, да. Может, это было нужно не ему. Мне.

Я вздыхаю. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Осень прекрасна — в своём хрупком, пронзительном умирании. Как будто и я сейчас стою на грани чего-то нового, страшного… и прекрасного.