— Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? — голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.

Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:

— Тебе же уже всё известно.

— Не всё, — ответил он, чуть прищурив глаза. — Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я — нет. Может, поэтому и вырвалось:

— А ты когда-нибудь меня обманывал?

Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:

— Нет.

И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон — не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому — обезоруживающим.

Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:

— А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?

Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:

— В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, зачем тебе всё это, — голос сорвался тише, чем я хотела. — Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка — спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.

— Приятно, что ты волнуешься, ягодка.

Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе — всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.

— Я серьёзно, Феликс! — выдохнула я, не выдержав. — Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!

Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:

— Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.

И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это — необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения — слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:

— Я... помою посуду.

Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.

Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:

— Знаешь, мне нравится, что ты стала увереннее. Что говоришь то, что думаешь.

Я зажмурилась, будто от этих слов стало слишком тесно внутри.

— Я не понимаю тебя, — выдохнула тихо, почти шёпотом. — Пытаюсь понять, но не понимаю. Всё это... за гранью.

Он рассмеялся — коротко, мягко, так, будто ему действительно было весело.

— Так ты же сама сказала, — напомнил он, касаясь губами виска. — Мы жили и воспитывались в разных мирах.

Я медленно облизнула пересохшие губы и обернулась, не выдержав. Наши взгляды встретились. Серые глаза Волкова — обычно холодные, непроницаемые — сейчас были удивительно мягкими. В них не было ни железа, ни угрозы, только странная, тихая нежность. Та, что обезоруживает сильнее любого давления.

И где-то в глубине памяти всплыло его обещание — «Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила». Он ведь и тогда не лгал.

— Мне нужно учиться, — выдохнула я, не выдержав, делая шаг назад.

Феликс чуть улыбнулся, едва заметно кивнув, и отступил, будто понимая — ещё чуть-чуть, и я перестану дышать.

А я, воспользовавшись этим мгновением, поспешно сбежала в комнату, стараясь не смотреть назад, не слушать, как тихо закрывается за мной дверь. Сердце билось так громко, будто стучало прямо в висках.

И вот только, опустившись на край кровати, я наконец позволила себе признаться — всё.

Пропала.

Я влюбилась.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как щеки всё ещё горят, будто кожа впитала его взгляд, его голос, его прикосновение. Вдох — выдох. Нужно собраться. Но мысли всё равно разбегаются, как испуганные птицы. Я сажусь на кровать, поджимаю ноги, опускаю голову в ладони и, словно разговаривая сама с собой, шепчу:

— В какой момент всё стало иначе?..

Наверное, после того поцелуя в раздевалке. Того самого, первого — неожиданного, почти украденного, грубого, но при этом… настоящего. Тогда я злилась, была растеряна, обижена, но где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, будто сердце впервые вспомнило, как биться не ради страха, а ради чувства.

А потом — пробежка. Он рядом, я слышу его дыхание, неровное, живое. Тот вечер, когда он, не спрашивая, оплатил ужин, просто потому что «нужно нормально питаться». Цветы, стоявшие потом на подоконнике и пахнувшие чем-то тёплым, летним. Новое кресло, купленное «для учебы».

Феликс заботился. По-своему. Иногда слишком властно, иногда так, что хотелось кричать — «Не решай за меня!» — но в итоге я всё равно понимала: он не давил, он защищал. Так, как умел.

Он помог перевестись на третий курс, хотя я даже не подозревала, сколько за этим стояло усилий. Предотвратил возможный слив от Глеба, о котором я узнала уже после. И когда я позвонила, дрожащим голосом, в тот роковой вечер, — приехал. Без раздумий. Без «позже» и «не могу». Он просто приехал. Спас.

Я закрыла глаза, вспоминая, как он тогда вывел меня из ларька, как дрожал мой голос, как звучал его — спокойный, хрипловатый, уверенный. Он был стеной между мной и всем миром.

Да, он пугал меня. Да, он поступал порой неправильно… или же… Иногда казалось, будто он строит клетку, только мягкую, с окнами и видом на небо. И всё же… даже тогда он никогда не лгал. Не обещал невозможного. Не притворялся.

Он разрушил мой покой, но потом — почему-то — спас. И как это понимать? Что это — искупление? Власть? Или… чувство?

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма. Может, я и правда не понимаю его, но сейчас всё меньше понимаю себя.

Я стояла, будто загнанная в угол собственными чувствами, не зная, куда деваться от самой себя. Всё перепуталось — страх, нежность, благодарность, волнение. Не понимаю, как теперь к нему относиться. Разум шепчет, что всё это неправильно, что нельзя — он слишком опасен, слишком сильный, слишком властный. Но сердце… сердце будто само ищет его присутствия, тянется к нему, хочет слышать этот ровный голос, ощущать уверенность, которой он дышит. Это так странно, противоречиво, будто две половины меня дерутся за право существовать.

В дверь постучали, и я от неожиданности вскрикнула, сердце сбилось с ритма, руки дрогнули.

— Всё в порядке? — голос Феликса прозвучал глухо, но спокойно, как всегда.

Он вошёл, остановился на пороге, внимательно разглядывая меня. Свет из коридора очерчивал его силуэт, делая фигуру почти нереальной — сильной, собранной, чужой и своей одновременно.

— Что с тобой сегодня происходит, а? — тихо, но с ноткой напряжения в голосе.

Я не знала, что ответить. Чувствовала себя мышью, загнанной в угол — хочется бежать, но некуда. Хочется спрятаться, но он всегда найдёт. Я не должна в него влюбляться. Не должна. И всё же... влюбилась.

В груди всё сжалось, дыхание стало коротким. Феликс нахмурился, взгляд стал тяжелее. Он шагнул ближе — один, второй, медленно, будто проверяя, не испугаюсь ли.

— Посмотри на меня, — сказал он негромко.

Я подняла голову, послушно, словно под гипнозом. Его глаза — стальные, внимательные, будто видят всё насквозь. Он долго, почти мучительно долго смотрел, и я чувствовала, как под этим взглядом сгораю, будто мои мысли становятся ему известны.

Он вдруг усмехнулся краем губ, тихо, почти беззвучно.

— Всё понял, — сказал он просто, и в этих словах прозвучала уверенность, от которой стало жарко и стыдно одновременно.

— Так не должно быть, — прошептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Этого не должно было случиться…

Феликс молча наклонился ближе, тень от его плеч скользнула по стене, и вдруг, почти шепотом, он сказал:

— Закрой глаза.

Всё вокруг будто замерло. Я смотрела на него, не в силах понять, что он собирается сделать, но голос его звучал мягко, почти нежно — без приказа, без нажима. Только просьба. И я, сама не понимая почему, послушалась.

Я послушно закрыла глаза. Воздух вокруг будто стал плотнее, гуще, а сердце забилось так громко, что казалось — Феликс наверняка слышит каждый удар.

— Не открывай, пока я не скажу, — его голос был тихим, спокойным, но в нем звучала та особенная интонация, от которой внутри всё дрожало. Не приказ, но сила, от которой не хотелось спорить.

По телу прошла нервная дрожь, кожа чувствовала каждое движение воздуха, каждый звук. Я не представляла, что он собирается делать, но в груди уже разгоралось странное, неосознанное ожидание.

Я услышала, как он медленно обошёл меня, шаги мягко касались ковра, будто хищник кружит вокруг добычи. Потом — короткий вдох, сильные руки обвили талию, и я сдавленно вскрикнула, когда он без усилия приподнял меня над полом. Легкость его движения поражала — будто я ничего не весила.

Он нёс меня недолго, шаги глухо отзывались в пространстве, потом я почувствовала мягкость под спиной — кровать. Феликс улёгся рядом, но мгновение спустя утянул меня за собой, прижимая к себе, будто не желая отпускать. Моя щека прижалась к его груди, а дыхание сбилось, горячее, неровное.

Я чувствовала его запах — немного сандала, металла, чего-то свежего и очень мужского. Старалась не двигаться, не дышать, но сердце, казалось, вот-вот выскочит.

Он прижал мою голову к своему плечу, ладонь уверенно легла на спину, и тихо, почти шепотом, спросил:

— Что именно тебя беспокоит в твоих чувствах, ягодка?

Голос был слишком близко, слишком мягко. От него невозможно было защититься.

— Никаких чувств, — выдохнула я, чувствуя, что вру и он это знает. — Я просто... вся в учебе.

Феликс не ответил сразу. Молчание между нами стало густым, как ночь. А потом вдруг — движение, быстрое, ловкое: мир перевернулся, и я уже лежала на спине, а он — надо мной, сидел, упершись коленями по обе стороны от моих бедер.

Он смотрел сверху вниз, глаза хищно блестели, но губы тронула насмешливая улыбка.

— Лгунья, — сказал он тихо, почти ласково, и это прозвучало куда сильнее, чем если бы он закричал.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я знала, что он прав.

— И что мне с тобой сделать, чтобы услышать правду?