Адриано

Проливной дождь хлещет по кустам за окном гостиной Бартоломью, барабаня по подоконнику. Каждый удар отзывается пронзительной болью, простреливающей от виска к затылку.

— …так что, разумеется, мне пришлось настоять, чтобы они забрали беговую дорожку обратно. Возможно, я неправильно задал скорость, а может, я просто стал слишком медленным для нынешних времен. Как бы то ни было, эти новые тренажеры не для меня. Думаю, я лучше ограничусь прогулками по окрестностям, потому что ссадины на коленях в моем возрасте — это просто нелепо.

Бартоломью пожимает плечами и хватает ручку с журнального столика. Мгновение спустя комнату наполняет знакомое частое щелканье, лишь усиливая мою мигрень.

— Ну так чем вы занимались в последнее время? Как Айрис? Есть какие-нибудь новые подвижки в твоей, эм, ситуации с изменами?

Мой взгляд прикован к самой нижней ветке клена. Я наблюдаю, как капли дождя бьют по листьям. Сначала я пытался их считать, но из-за ветра и ливня сбился со счета где-то на двухстах семи. Теперь я просто смотрю, как их швыряет во все стороны, пока они едва держатся за ветку. Едва выживают в самом центре безжалостной стихии.

Господи. Я размышляю о судьбе листьев. На чем еще мне сосредоточиться, чтобы не думать о прошлой ночи? Чтобы перестать вспоминать шепот моей жены? Чтобы заглушить жгучую боль в сердце?

Барти прочищает горло.

— Знаете, как бы я ни любил слушать самого себя — а в вашем присутствии это случается не так уж часто, — нести час подряд всякую околесицу, да еще и так рано утром, по-настоящему утомительно. Что с вами происходит?

Как она поступит, когда я позже вернусь домой? Я уехал из дома на рассвете, чтобы мы не пересеклись утром, но рано или поздно нам придется встретиться лицом к лицу. Она будет притворяться, что ничего не случилось? Или посмотрит мне в глаза и скажет правду? Что она влюблена в другого.

— Адриано? Вы меня пугаете.

Не думаю, что смогу выдержать это и дальше. Но и остановиться не могу. Это убивает меня, и все же я не нахожу ни сил, ни воли, чтобы положить конец этому безумию.

— Ладно. Если вы не хотите разговаривать сегодня, меня это вполне устраивает. Я просто заварю чай и посмотрю новости — то, что не успел сделать из-за того, что вы вломились ко мне ни свет ни заря. Хотите чашечку? Нет? Хорошо. Хорошо. Продолжайте дуться в своем углу.

Гул электрочайника вскоре переходит в рокот, когда вода закипает. Боль в голове усиливается. Я снимаю очки и сжимаю переносицу.

За последние три месяца были моменты, в минуты отчаяния, когда я подумывал о том, чтобы сделать шаг к моей малышке Айрис. Как ее муж. Я тянулся к ней, почти брал ее за руку, когда мы расходились по дому. Но отдергивал руку, так и не коснувшись. Когда она возвращалась после игр с Таффи во дворе, моим пальцам не терпелось выбрать травинки и веточки из ее прекрасных волос. Но я подавлял этот порыв и отворачивался, не в силах смотреть на эту умилительную картину. Бессчетное количество раз я останавливал себя от желания слизнуть муку с ее щеки, заставая ее на кухне за лепкой свежей пасты или выпечкой хлеба. Каждый раз я пасовал, буквально за секунду до прикосновения. Знать, что она отшатнется от меня с отвращением, и так достаточно тяжело. Столкнуться с этим наяву… Не думаю, что я бы это пережил.

— А, смотрите! — восклицает Барти между глотками чая. — Выставка королевских драгоценностей Европы следующим этапом отправляется в Торонто. Но это будет уже не то, верно? Не без Goccia di Luna. — Он шумно втягивает воздух. — Погодите. Стоп, тут обновление. Пишут, что знаменитое ожерелье всё-таки пересечет границу и поедет в Канаду. Я не ожидал, что вы позволите вывезти его из страны.

Он поднимает глаза от телефона, его взгляд полон смятения.

— Вы… Вы отдали его.

Отдал.

Отправил электронное письмо куратору выставки, как только вернулся домой из «Аннекса», согласившись продлить срок аренды и дав разрешение на вывоз ожерелья за границу. А также выразил готовность передать его в дар без каких-либо условий, предложив встретиться в понедельник для обсуждения деталей.

— Бриллиант стоимостью около ста миллионов долларов… Вы отказались от него только потому, что она вас попросила?

Вообще-то, на закрытом аукционе за него, вероятно, выручили бы вдвое больше. Но сейчас это совершенно не имеет значения.

— Почему? — рычит Бартоломью. — Почему вы это сделали?

Я выдерживаю его взгляд.

— И всё? Вы так и будете сидеть там и молчать? — Бросившись через комнату, куда быстрее, чем следовало бы человеку его возраста, он хватает меня за лацканы пиджака. — Почему вы это сделали? — Он пытается резко развернуть меня к себе. — Я хочу услышать, как вы это скажете, Адриано! Скажите это, черт возьми!

Я сжимаю его запястья и отталкиваю от себя.

— Безнадежный случай, — тяжело дыша, качает он головой. — Вы безнадежны.

Наконец-то, мы в чем-то согласны.

Я хватаю пальто с кресла и направляюсь к входной двери. Моя рука уже на ручке, дверь приоткрыта, когда слова Бартоломью заставляют меня замереть на месте.

— Она вам отказала, — повторяет он. — Вы наконец дали ей понять, что она вам небезразлична, но она вас отвергла. И теперь вы пытаетесь купить ее расположение, исполнив ее просьбу и отдав ожерелье.

Мой кулак до боли сжимает дверную ручку.

— Так ведь? Она сказала, что ненавидит вас? В этом всё дело?

— Хуже, — хриплю я.

— Что может быть хуже этого?

Может. Многие чувства, включая ненависть, способны эволюционировать. Перерождаться во что-то иное.

Я распахиваю дверь настежь и оглядываюсь. Барти стоит посреди комнаты, его плечи опущены, а на лице застыло выражение полного поражения.

— Прошлой ночью моя малышка Айрис сказала ему, что любит его, — произношу я. — А это значит, что она никогда не сможет полюбить меня.

Очень скоро она узнает, что мужчина в «Аннексе» — это я, притворяющийся тем, кем не являюсь.

Исполнение желания моей жены отдать бриллиантовое ожерелье — это малая цена за ту сердечную боль, которую ей вскоре предстоит испытать.

Айрис

Мое сердце трепещет, словно крылья колибри, но в висках грохочет, будто раскаты грома. Я не могу оторвать взгляд от двух розовых полосок в окошке теста на беременность.

— Не может быть, — хриплю я, и мои слова гулким эхом разносятся по пустой больничной уборной.

Вот только... может.

Последние два месяца я не принимала противозачаточные. Сначала я забыла получить новый рецепт, а потом продолжала «забывать». Оправдания, которые я себе придумывала, были слишком глупыми, но они работали. Правда в том, что я просто не хотела их пить. Мне... мне нравилась мысль о ребенке от моего мужа. О его частичке. О ком-то, кто будет меня любить. В отличие от Адриано, который явно не способен ответить мне взаимностью. Разве не поэтому он продолжает игнорировать меня дома? Разве не поэтому притворяется в «Аннексе»? А может, он просто похож на других завсегдатаев этого джентльменского клуба? Может, он ходит туда, чтобы удовлетворить свои желания — удовольствия, которыми он не заинтересован делиться с женой?

О боже, мне придется поговорить с ним. Придется признаться, что я всё это время знала, что это был он.

Я вытираю слезы, готовые пролиться, и выбегаю из уборной.

— Миссис Руффо?

Поспешно запихнув тест на самое дно сумки, я оборачиваюсь и вижу незнакомца лет пятидесяти с лишним, с растрепанными волосами. Он стоит в паре шагов, тепло улыбаясь и заложив руки за спину. Белый халат выдает в нем врача, но коричневые клетчатые брюки с идеально отглаженными стрелками и пиджак в тон делают его похожим на сбежавшего из шестидесятых. Этот ретро-образ немного портит неоново-зеленая футболка.

— Доктор Шоу? — Я перекидываю сумку через плечо и протягиваю руку, чтобы поздороваться с довольно эксцентричным другом Адриано. — Простите, не сразу вас узнала.

— Зовите меня Бартоломью, пожалуйста. И я вас не виню. Сегодня на мне нет шикарного смокинга от Армани. — Он подмигивает. — Он висит в шкафу, вычищенный и готовый к выходу, на случай, если Адриано позволит мне заглянуть еще на какой-нибудь его банкет.

Я выдавливаю улыбку.

— Уверена, он позволит.

— Вы выглядите немного потрясенной. Не хочу лезть в душу, но всё в порядке? Вы здесь, — он кивает в сторону больничного коридора, — чтобы показаться врачу или...

— О, нет. Я в порядке, спасибо, что спросили. Я здесь с мамой. У нее плановый осмотр.

— А, да. Помнится, Адриано упоминал, что ей пересадили сердце. Верно? Как она себя чувствует?

— Да. Она чувствует себя очень хорошо, но точно мы узнаем, когда она закончит встречу с врачом. А вы? Вы здесь работаете? — Я указываю на его белый халат.

— Время от времени я консультирую в этой больнице. Но сегодня я завез старые исследовательские записи для своего коллеги. Видите ли, в начале карьеры я вел долгосрочный проект по психотерапии, и мой коллега выразил желание взглянуть на данные. — Он усмехается. — Когда я сказал, что у меня есть несколько записей, то был не совсем честен. На самом деле в моей машине стоят три большие коробки с письменными наблюдениями. Потребуется не один рейс, чтобы их поднять, так что я пришел за ним, чтобы он помог. В гараже ужасная связь. Весь этот бетон. — Его плечи опускаются. — Увы, я только что узнал, что его срочно вызвали по неотложным делам. Похоже, я справлюсь сам. Придется пожертвовать бедной спиной и сделать несколько ходок, чтобы перетащить всё в его кабинет.

— Я могу помочь, — предлагаю я.

— И речи быть не может. Вы леди, а ваша мама, скорее всего, скоро освободится. Я не могу просить...

— Глупости. Я вполне способна помочь. А вы по дороге расскажете мне больше о своем исследовании. Мама еще долго не выйдет. Она зашла всего пару минут назад.

И это даст мне время собраться с мыслями, прежде чем придется встретиться с ней. Что, если она догадается раньше, чем я успею сказать Адриано, что беременна?

— Что ж, если это не слишком вас обременит, я буду очень признателен за помощь. Коробки не такие уж тяжелые, обещаю. Давайте воспользуемся грузовым лифтом, он ближе к тому месту, где я припарковался.

— Никаких проблем. — Я бросаю взгляд на дверь, отделяющую это крыло больницы от главного зала ожидания, где вынужден ждать Тео, мой шофер и телохранитель. Персонал больницы в категоричной форме заявил ему, что в эту зону допускаются только ближайшие родственники. Через узкое стеклянное окошко я едва различаю его неподвижный силуэт. Он знает, что до окончания маминого осмотра пройдет еще минут пятнадцать-двадцать, так что ничего страшного, если я пойду и помогу другу-врачу Адриано.

— Итак, Бартоломью, что это было за исследование? — спрашиваю я, пока мы идем к лифту в конце коридора.

Он поправляет манжеты, словно вспоминая о старом, любимом увлечении. — Боюсь, ничего революционного. Я начал этот проект, работая несколько лет назад в государственной исправительной колонии. Видите ли, правительство любило называть моих пациентов опасными преступниками, но я видел лишь поврежденные, перевозбужденные нервные системы, которые просто нуждались в перепрограммировании.

— Перепрограммировании?

— Именно. Это прекрасная методика, хотя само слово может пугать людей, не понимающих концепции. В двух словах, суть в том, чтобы найти мотивацию человека, нащупать то, что им движет, а затем маневрировать им так, чтобы он действовал вопреки своей привычной, хотя и не обязательно правильной, природе, — продолжает он, когда лифт извещает о прибытии. — С некоторыми людьми совсем нетрудно определить их стимул. Но есть и те, для кого выявление ключевого мотива может стать серьезной задачей. В таких случаях может потребоваться более сильный толчок. Признаюсь, некоторые мужчины выбирают правильный путь в жизни лишь тогда, когда у них отнимают все остальные варианты. — Он произносит это с интонацией человека, уговаривающего пациента принять лекарство, поднося ложку к его губам.

Легкое чувство тревоги закрадывается мне в душу, когда мы заходим в лифт и Бартоломью нажимает кнопку подземного гаража. Его тон остается добродушным, на лице прочно застыла улыбка, но хотя он всё еще похож на всеобщего любимца, веселого дядюшку, что-то в нем теперь кажется мне неправильным. Я, может, и не врач, но толкать людей на что-то без их согласия — это, по-моему, нехорошо.

— Разве это не слишком... — двери лифта со свистом раздвигаются, открывая вид на хорошо освещенный гараж, — ну, экстремально?

— Некоторые мои коллеги так считали, да. Но если результат положительный, разве так уж важно, какие шаги были предприняты для его достижения? — Он усмехается, указывая в дальний левый угол. — Вон там, у колонны. Зеленый седан с желтым стикером на бампере. Господи, наверное, я совсем выжил из ума. Мог бы поклясться, что припарковался ближе. Еще раз спасибо за помощь.

— Не за что, — пожимаю я плечами.

Наши шаги гулким эхом разносятся по огромному пространству, пока мы лавируем между припаркованными машинами, приближаясь к настоящему драндулету с ярко-желтым стикером на бампере, который дерзко провозглашает: «Езда впритык — это нарушение личных границ».

— Юмор психиатра, — ухмыляется Бартоломью, открывая багажник. — Коробки здесь. Дайте-ка я просто...

Затылок пронзает укол боли.

— Что за... — Я отшатываюсь, уставившись на незнакомый предмет, похожий на пистолет, в его руке.

— Это пневмоинъектор, — говорит он. — Весьма полезное устройство, которое с высочайшей точностью вводит быстродействующее седативное.

Перед глазами быстро начинает плыть, я шатаюсь и опираюсь ладонями о машину.

— Осторожнее. — Я чувствую, как его рука обхватывает меня за талию, направляя мое почти не реагирующее тело на заднее сиденье. — Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.