Адриано

— Меня не будет максимум полчаса, — бросаю я Джиму, выбираясь из машины.

Поездка в офис сегодня в мои планы не входила. По крайней мере, до тех пор пока я не убедился, что жена благополучно вернулась домой. Но тут позвонил финансовый директор: настаивал на срочном разговоре, причем из-за деликатности вопроса, исключительно при личной встрече. Вот я и здесь. Правда, перед отъездом я удвоил численность охраны Айрис на время ее визита в больницу вместе с матерью.

Я уже направляюсь ко входу в здание, когда в кармане раздается характерная, ни с чем не спутаешь, мелодия. Звонит Тео.

Каждый раз, слыша специальный рингтон, который поставил на звонки от водителя и по совместительству телохранителя Айрис, я невольно напрягаюсь. Тео звонит исключительно с плановыми отчетами: держит меня в курсе планов Айрис или изменений в их маршруте. И все же где-то на задворках сознания всегда сидит мысль о плохих новостях. Страх иррационален, но он преследует меня постоянно, стоит мне только упустить жену из виду. И неважно, что со дня нашей свадьбы не произошло ни одного инцидента. Меня не покидает чувство, что беда уже на пороге.

Я нажимаю кнопку ответа и прижимаю телефон к уху.

— Сэр, — раздается в трубке голос Тео раньше, чем я успеваю открыть рот.

Я замираю. В этом единственном слове сквозит такая тревога, которой я никогда прежде не слышал в неизменно спокойном голосе этого человека.

— Миссис Руффо пропала, сэр.

Земля уходит из-под ног. Я стою как вкопанный, но меня словно швырнуло в темную бездну. Легкие требуют воздуха, потому что я просто забыл, как дышать. Сердце бешено колотится о ребра.

— Мы прочесываем здание. Хейден с группой засел в комнате охраны больницы, изучает записи с камер, чтобы отследить ее перемещения.

— Какого черта произошло?! — реву я.

— Вина полностью на мне, сэр. Миссис Руффо ждала мать у кабинета врача. Хотя нашей охране не разрешили находиться в непосредственной близости, я не выпускал ее из поля зрения, за исключением моментов, когда она заходила в дамскую комнату, и ни на секунду не отходил дальше, чем на пятьдесят футов. Выйдя из уборной, она заговорила с подошедшим к ней врачом, и тут в зале ожидания, где я нес дежурство, началась суматоха. Ворвался какой-то мужчина и начал нападать на людей. Он бросился на меня, и мое внимание переключилось с миссис Руффо ровно на то время, которое понадобилось, чтобы его обезвредить. Но к тому моменту миссис Руффо уже не было.

Я резко разворачиваюсь и несусь обратно к машине.

— Я подумал, что, возможно, она зашла в кабинет к матери, — продолжает он. — Но миссис Фаббри и доктор Нолан вышли оттуда буквально через минуту, и вашей жены с ними не было. После этого я плюнул на больничные протоколы и ввел внутрь все наши группы. Сейчас мы прочесываем всё здание и перекрыли все выходы.

Я распахиваю водительскую дверь и, вцепившись в рубашку Джима на груди, вытаскиваю его из кресла.

— Что на камерах?!

— Пока работаем над этим, сэр, — отвечает Тео.

— Мистер Руффо?! — кричит Джим в ту самую секунду, когда я отталкиваю его в сторону и ныряю за руль.

Вокруг ревут клаксоны, летят ругательства, пока я с визгом отрываюсь от обочины. Но ничто не может меня отвлечь. Даже мельком увиденный в зеркале заднего вида водитель, который едва успевает подняться с асфальта и отскочить от несущегося автобуса. Я вдавливаю педаль газа в пол, лавируя в потоке, пролетая на красный и уворачиваясь от пешеходов.

— Если к моему приезду в больницу мою жену не найдут, Тео, я лично пущу пулю в лоб каждому бойцу из ее охраны. Начиная с тебя.

Я сбрасываю звонок и швыряю телефон на пассажирское сиденье. Руки до хруста сжимают руль, и, кажется, не держись я за него так крепко, они бы предательски дрожали. Я лечу по дороге к месту, где в последний раз видели мою жену, но при этом кажется, что едва ползу.

Мой самый жуткий кошмар, черт возьми, становится явью.

Айрис, малышка, где ты?

Неужели она просто спустилась в кафе перекусить, а эти идиоты ее упустили? Или, может, вернулась в уборную?

Нет.

Я знаю, что ни то, ни другое маловероятно. Но я хватаюсь за соломинку. Мне нужен хоть лучик надежды, за который можно зацепиться. Что угодно... что угодно, иначе я свихнусь.

Потому что я знаю. Я чувствую это. Этот ублюдок-рифмоплет добрался до нее.

Давление в груди нарастает, нарастает, пока не начинает казаться, что мое чертово сердце вот-вот разорвется. Пока каждый вдох не превращается в непосильную задачу.

Я убью его.

Я убью всех.

Если на моей малышке Айрис появится хоть одна царапина, я сравняю этот город с землей. В живых не останется ни одной чертовой души.

Я выруливаю на очередном перекрестке, в который раз пролетая на красный, когда на экране телефона всплывает уведомление. Одиночный звук. Эсэмэска.

Я хватаю трубку, ее тяжесть в ладони обжигает кожу, словно кислота. Едва мой взгляд падает на экран, прочитанные слова повергают меня в животный ужас. Внутри вскипает паника, раздирая тело когтями, словно дикий зверь, рвущий мою плоть.

16:13 Неизвестный:

«Ты потерял, что взять не смел,

В этой игре мне вину не вменять.

Я предупреждал, ты не стал слушать,

Теперь смотри, как страх будет душу крушить.

Ты правду не видел, но я заставлю понять:

Есть иная роль, что тебе предстоит играть.

Приди один или потеряй ее вновь.

В любом случае, ты заплатишь цену».

Под стихами указаны GPS-координаты, а на карте стоит метка.

Эта красная метка пылает, словно яркая капля крови, на окраине города. Район, где я не был уже несколько лет, но который всё равно хорошо знаком. Прошло около десяти лет, но я без труда узнаю в указанном месте заброшенный гравийный карьер. Тот самый, где я нашел Барти с приставленным к подбородку ружьем.

Пока я пытаюсь осознать значение этого места, экран телефона загорается от входящего звонка. Вспыхивает имя Тео.

— Сэр. Похоже, ваша жена добровольно ушла с врачом, с которым разговаривала ранее, — докладывает он. — Они попали на камеры охраны, когда заходили в грузовой лифт.

— Кто он? — рычу я. Я утратил способность строить полноценные фразы.

— Пока только изображение, сэр. Сейчас перешлю вам.

Наконец-то! Наконец-то, я увижу лицо того ублюдка, который всё это время играл со мной. Человека, который угрожал моей жене, а теперь похитил ее.

Ходячий мертвец.

Но когда приходит изображение, кажется, будто смертельный удар нанесли мне самому. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я вижу.

Фотографию до боли знакомого лица. Лицо единственного человека, которого я осмеливался считать другом.

И он дерзко улыбается прямо в камеру.

Айрис

— Приношу искренние извинения за причиненные неудобства. К сожалению, это было необходимо.

Я бросаюсь то влево, то вправо, пытаясь ослабить ремни на запястьях. Стянуты они не так уж сильно, как и те, что на лодыжках и груди, но держатся на месте, даже когда я продолжаю отчаянно дергаться.

Бартоломью цокает языком. На его лице по-прежнему играет эта пугающе добрая, участливая улыбка, пока он набрасывает мне на плечи мягкий плед и подтыкает его под подбородок. Я откидываюсь назад, отстраняясь от него настолько, насколько позволяет мое нынешнее положение. А это значит — всего на пару дюймов, учитывая, что я привязана к старинному мягкому креслу, которое выглядит в этом заброшенном вагончике так же неуместно, как и человек, притворяющийся, что заботится обо мне.

Я снова вздрагиваю, когда он пытается похлопать меня по плечу.

— Прошу, перестаньте. Вы только себе навредите.

— Иди к черту, — бормочу я сквозь кляп во рту.

— Наверное, так и будет. И очень скоро, — подмигивает мне пожилой мужчина. — Вы хорошо себя чувствуете? Головокружение уже должно было пройти. Позвольте принести вам травяного чаю.

Я наблюдаю, как он переходит в другую часть этого полуразрушенного пространства и приседает на корточки у большой спортивной сумки возле дальней стены. Когда минут двадцать назад я пришла в себя, то обнаружила себя привязанной к вычурному креслу в викторианском стиле, стоящему посреди длинной, но узкой комнаты в том, что кажется заброшенным передвижным офисом.

Обшитые панелями под дерево стены когда-то, возможно, были белыми, но теперь их цвет варьируется от бежевого до темно-коричневого, а поверхность покрыта пятнами неизвестного происхождения. Потрескавшийся линолеум на полу разделяет ту же участь: он покрыт слоем грязи и пыли после многих лет запустения и воздействия непогоды. Кроме кресла, на котором я сижу, здесь нет никакой другой мебели.

— Мне и правда очень жаль, что пришлось втягивать вас в это, — бодрый голос Бартоломью, кажется, эхом разносится по помещению, пока он шарит в сумке. — Вы должны понять: я бы никогда не стал причинять вам подобные неудобства, если бы был хоть какой-то другой выход.

Я молчу, хотя с кляпом во рту у меня и так не особо есть выбор. Мой взгляд прикован к нему: я жду, что этот веселый старичок достанет из недр сумки пистолет или что-нибудь похуже. Он явно сумасшедший. Это я должна была понять раньше, например, когда он с таким воодушевлением делился подробностями своего эксперимента над людьми. Но он вел себя так... мило. Так... безобидно.

Господи. Не будь мне сейчас так страшно, я бы рассмеялась. Видимо, я так и не усвоила урок о том, что внешность обманчива.

— Держите. — Он вскакивает так резко, что я вздрагиваю в своем кресле. — Надеюсь, ромашка подойдет. Сахар?

Я таращусь на белоснежную фарфоровую чашку с блюдцем в его руках, украшенную золотой каймой и искусными розами. Очередная реликвия из шестидесятых, в комплекте с изящной золотой чайной ложечкой.

— Сейчас я уберу кляп, чтобы вы могли попить. Но, пожалуйста, не делайте глупостей, например, не кричите. Вокруг на мили никого нет, так что вы только надорвете голос без всякой причины. Договорились?

Я подозрительно смотрю на эту нелепую чашку. Как правильно поступить, когда ты привязана к стулу, а похититель предлагает тебе напиток? Точно не пить его! Но любимые триллеры и криминальные романы научили меня: чтобы выжить при похищении, нужно наладить контакт. Скорее всего, подчинение — самая безопасная стратегия.

Я киваю.

Пока Бартоломью вытаскивает кляп, застрявший у меня во рту, я на секунду подумываю укусить его, но это ничего не даст.

— Чем вы меня укололи? — спрашиваю я, как только кляп убран.

— Обычным транквилизатором.

Я закусываю щеку изнутри. Всё во мне протестует против того, чтобы делиться сокровенным с этим безумцем, но теперь я беспокоюсь не только о себе.

— Я беременна. Мне нужно знать, что именно вы мне вкололи.

— О, поздравляю! Какие чудесные новости. Какой у вас срок? — На лице Бартоломью вспыхивает сияющая улыбка. Такая искренняя. Такая добрая. Такая отеческая.

По спине пробегает холодок.

— Точно не знаю. Я сделала тест прямо перед тем, как наткнулась на вас. То, что вы мне вкололи, навредит моему ребенку?

— Не о чем волноваться, моя дорогая Айрис. Седативное не вызовет никаких вредных побочных эффектов. — Он подносит чашку к моим губам. В ромашковом чае чувствуется легкая нотка теплой специи. Корица.

Сделав глоток, я отстраняюсь.

— Зачем вы это делаете?

Лицо Бартоломью вытягивается, и он испускает многострадальный вздох. Отставив чай на перевернутое ведро, он засовывает руки в карманы своих клетчатых брюк. Ссутулившись и подав плечи вперед, он уставился себе под ноги. Как бы странно это ни звучало, он и впрямь выглядит так, будто раскаивается.

— Знаете, это была моя крайняя мера. Я всё надеялся, что он одумается. Годы и годы попыток заставить его понять. Но некоторые люди упрямы до мозга костей. За десятилетия своей практики я никогда не встречал человека, способного на столь мощное отрицание, как он. Это практически форма искусства. Ваш муж и правда уникален.

Мои глаза округляются от шока. Это всё из-за Адриано?

— Видите ли, усвоенные модели поведения всегда труднее всего сломать. — Носком ботинка он пинает ветку через грязный пол. — Как и навязанные самому себе убеждения. Если дать им достаточно долго гноиться в определенных условиях, идеология затвердевает настолько, что превращается в непробиваемую догму. Даже не осознавая этого, человек поддается узкой, жесткой, категоричной структуре, можно сказать. Он не способен увидеть, что в жизни есть нечто большее, чем просто власть, влияние или деньги. Если это нельзя измерить или подсчитать, другие грани их сферы для них несущественны, бесполезны. Сострадание, тепло, привязанность... Черт возьми, даже гнев и ревность — да любые эмоции, по сути — они могут просто сбросить их, как дерево сбрасывает сухую листву на зиму. Отбросить, устранить, изгнать... пока не останется лишь пустой, замерзший ствол. Так они выживают. Но они не живут. — Бартоломью смотрит на меня, и его глаза наполняются смесью грусти и решимости. — Я очень долго пытался спасти Адриано от такой участи.

— И как мое похищение вписывается в ваш... крестовый поход?

— Как я уже сказал — это крайняя мера. Когда все остальные средства исчерпаны, человек должен столкнуться с невозможным выбором. — Из ниоткуда он достает серебряную ручку и начинает лихорадочно щелкать ею, описывая круги вокруг меня на старом грязном полу. — Честно говоря, я думал, что проблемы в его бизнесе хоть немного его встряхнут. Я бы зачел за победу даже малейший эмоциональный отклик. Но, кроме раздражения из-за постоянной нехватки времени, он не проявил ничего.

Словно спрятанный где-то в комнате метроном, ритмичные щелчки ручки заполняют пространство, пока он наматывает круги вокруг моего кресла. Я вздрагиваю каждый раз, когда теряю его из виду.

— Поэтому я начал повышать ставки. Постепенно. Но эффекта не было, а люди, которых я мог использовать, быстро заканчивались. В смысле, бывшие зэки могут проникнуть лишь в ограниченное число мест, да и возможности их не безграничны, когда речь идет о таком гиганте, как «Руффо Энтерпрайзис». Парень, который поджег ту нефтяную вышку, был туп, как пробка, и напуган до смерти. Вместо того чтобы совершить небольшой поджог, который я ему поручил, он едва не взорвал себя и всех остальных. Он чуть всё не испортил. Я принял все возможные меры, чтобы из-за моих махинаций никто не пострадал. Но, к сожалению, я не могу предотвратить человеческую глупость.

Он останавливается прямо передо мной, и его взгляд встречается с моим, словно он умоляет меня понять. Но понять что? Как я вписываюсь в этот... в этот его безумный план?

— К тому моменту я уже начал терять веру, убедившись, что всё сделанное мной было напрасно. Но потом появились вы. — Щелк... Щелк. Щелк. — И всё же он, конечно, продолжал сопротивляться. Отрицать правду. Поэтому я сменил тактику. А потом просто наблюдал, как он постепенно теряет контроль. Это было прекрасное зрелище.

— Теряет что? Наблюдали за чем?

На лице Бартоломью расцветает маниакальная улыбка. Он возобновляет ходьбу, торопливо обходя мое кресло, всё быстрее и быстрее. Щелчки его ручки учащаются.

— Вам стоило видеть его сегодня утром в моем кабинете. Упрямый, упрямый человек. Он скорее умрет, чем признается в правде, но я заставлю его сказать это. — Щелк. Щелк. Щелк. — Не словами, а действиями. Это будет моим величайшим достижением! И в то же время — моим прощальным подарком.

Не отрывая от него взгляда, я пытаюсь сжаться в комок настолько, насколько позволяют путы. Я просто хочу стать как можно меньше. Моя паника продолжает нарастать. Бартоломью выглядит чересчур возбужденным, его глаза горят слишком ярко. Они почти светятся, пока он неистово щелкает ручкой. По всем признакам, это одержимый человек, и ни одно его слово не имеет смысла.

— Он прибудет с минуты на минуту. Он признает правду! Он осознает, что в этом мире есть нечто, что Адриано Руффо ценит дороже денег, что притягательнее влияния и желаннее власти. То, что он любит больше, чем самого себя.

Щелчки ручки смолкают.

— Вас.

Эти слова бьют сильнее, чем если бы он выпустил мне пулю в упор в голову.

Во рту появляется привкус кислоты, пока я смотрю в безумные, возбужденные глаза Бартоломью. Уже через секунду я отвожу глаза, не в силах вынести сокрушительный груз ложной надежды, светящейся в его глазах. Агония, которая накрывает меня, превосходит даже всепоглощающий страх, державший меня в своих тисках с тех пор, как я очнулась во власти безумца.

Неужели он и правда верит, в своих извращенных фантазиях, что мой муж ворвется сюда и признается мне в вечной любви? И заодно спасет меня от злодея, словно мы попали в любовный роман?

Придет ли за мной Адриано? Скорее всего. Он воспримет это как свой долг, как возможность убедиться, что он не выглядит слабым. В Семье видимость имеет значение. Мой муж позаботится о том, чтобы меня спасли. Вот только к его чувствам это не будет иметь никакого отношения.

— Он придет, — шепчу я, чувствуя, как сердце сжимается в груди. — И, вероятно, он вас убьет. А что касается остального... Можете даже не тратить слова.

Психопатическая ухмылка Бартоломью становится еще шире.

— Похоже, Адриано не единственный, кто живет в отрицании!

— Это не отрицание. Это реальность. — Я опускаю голову и медленно вдыхаю. — Может... я нравлюсь Адриано, по-своему. Или он испытывает... что-то ко мне. Но это не любовь. Я... я не уверена, что он вообще на это способен.

— А как насчет вас? Вы его любите?

Люблю ли? Боюсь, что да. Несмотря на всё, что он сделал... Несмотря на то, кто он есть... Я люблю своего мужа.

— Да.

— Понятно. — Он поднимает ручку, постукивая колпачком по подбородку. — Я не предвидел возможности появления ребенка, но это может сыграть мне на руку. Сможет ли Адриано пережить этот последний удар? То, что его жена носит ребенка от другого мужчины?

Я резко вскидываю голову.

— Ч-что?

— Как это произошло? Вам удалось выскользнуть из-под носа вашей охраны, или вы зачали еще до свадьбы?

Я смотрю на Бартоломью в полном ужасе.

— Как это произошло? — кричу я в ответ. — Спать со своим мужем последние три месяца — очень даже вероятный способ, вам не кажется?

— Ох... Вы знаете, что это он? В джентльменском клубе?

— Да. Я узнала вскоре после нашей свадьбы. Я никогда не изменяла мужу.

Бартоломью усмехается.

— Это и правда довольно забавно. Он считает, что не может иметь детей.

Я таращусь на него.

— Что?

— Это правда. И величайшей мечтой Адриано всегда было то единственное, чего он никогда не мог достичь. Ни за все его деньги, ни за всю его власть. Ребенок. Его ребенок. Знаете, ему поставили диагноз: мужское бесплодие. Чрезвычайно низкое количество сперматозоидов. Довольно шокирующе для того, кто верил, что его влияние может достать что угодно. — Он подходит и приседает передо мной на корточки, и его лицо озаряется игривым выражением. — Мне нравится этот новый поворот. Пора.

Он заталкивает кляп мне обратно в рот прежде, чем я успеваю произнести хоть слово.

— Не волнуйтесь, я никогда не собирался причинять вам вред. Если всё пойдет по плану, вы, голубки, вместе улетите в закат, — радостно говорит он, направляясь к своей спортивной сумке. — Если только Адриано меня не разочарует, конечно. Тогда он умрет.

В горле нарастает мучительный крик, пока я в ужасе наблюдаю, как Бартоломью достает пистолет. И как раз в тот момент, когда снаружи до меня доносится рокот двигателя и хруст гравия под шинами.

Адриано

Заходящее солнце заливает пустынный пейзаж ослепительным багрово-золотым сиянием, пока я паркую машину. Слепящие лучи играют на осколках стекла, оставшихся на нескольких разбросанных кусках старой техники. И в немногочисленных лужах, сохранившихся после утреннего дождя. Десять лет назад этот заброшенный гравийный карьер принадлежал Семье, но Батиста Леоне, не подумав как следует, продал его застройщику, который собирался превратить это место в поле для гольфа. Учитывая количество тел, закопанных в этих холмах, я сделал предложение и выкупил землю обратно, как только узнал об этом. Заплатил почти втридорога, но счел это стоящим вложением, чтобы избавить себя от лишней головной боли. Особенно потому что большая часть этих трупов — моих рук дело.

Выбравшись из машины я вижу одинокий заброшенный трейлер, который когда-то был офисом. Он стоит в западной части участка, на самом краю, в тени близлежащих деревьев, всего в нескольких шагах от того самого места, где я много лет назад наткнулся на Бартоломью. Дверь в строение приоткрыта, и оттуда, словно от маяка, льется луч света.

Этот ублюдок держит там мою малышку Айрис.

Рыхлый гравий скрежещет и хрустит под подошвами моих ботинок, пока я направляюсь к трейлеру, моя «Беретта» заряжена и готова к бою. Лучше бы у меня был нож. Или, может, большая, тяжелая кувалда, черт возьми — что-нибудь, чем можно было бы стереть кости в пыль. Пуля — это слишком чисто. Слишком быстро. Недостаточно для той расплаты, которую я задумал.

Я никогда не сталкивался с предательством. Просто потому что никогда не доверял другому человеку. Но с Бартоломью я утратил бдительность. Рассказал ему то, в чем не признавался ни одной живой душе. И этот сукин сын посмел забрать мою жену!

Всю часовую поездку сюда я представлял, как убью этого чертова ублюдка. Перережу горло чуть выше кадыка и буду смотреть, как он истекает кровью. Переломаю кости, одну за другой, начиная со ступней и двигаясь вверх. Задушу голыми руками, пока свет не погаснет в его глазах. Ни один вариант не казался достаточно удовлетворительным. Ни один не был достаточно мучительным.

Мысли о смерти Барти — вот единственное, что удерживало меня от того, чтобы окончательно не слететь с катушек. Не давало утонуть в волне сокрушительного страха и нарастающей паники, грозящей меня поглотить. Я чувствовал, словно каждый атом моего тела затопило всепоглощающее отчаяние, заставляя меня реветь от ярости. Я разваливаюсь на куски. Расщепляюсь и ломаюсь изнутри.

Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного.

Я останавливаюсь у порога и заставляю себя сделать глубокий вдох. То хладнокровие и выдержка, которыми я славился? К черту, всё испарилось. Я едва держу себя в руках, и если мне это вообще удается, то лишь благодаря чистой силе воли.

Прижав ладонь к металлической поверхности, я толкаю дверь и вхожу внутрь.

Как всегда, когда я вхожу в комнату, мои глаза мгновенно находят ее. Словно одно из тех существ, что слишком долго жили в темноте, я тянусь к ней, словно она солнце. Лишь недавно я осознал, что делаю это, но понял, что так происходит уже довольно давно.

Толстое белое одеяло плотно укутывает ее хрупкую фигурку, из-за чего она кажется еще меньше. Еще более хрупкой. Я содрогаюсь, видя ее испуганные, покрасневшие глаза.

Она плакала.

— Ты здесь! Мы ждали.

Я игнорирую этого ублюдка, глядя только на жену. Желание всадить пулю в голову Бартоломью огромно, но я не могу рисковать. Не тогда, когда он стоит прямо за ней. Не тогда, когда в его руке небрежно болтается этот маленький револьвер.

— Ты не ранена? — хриплю я.

Айрис качает головой, и сквозь кляп во рту вырывается приглушенный всхлип. Боже, ей, должно быть, так страшно. Я сжимаю свободную руку в кулак так сильно, что хрустят костяшки.

— Не бойся. Скоро он будет мертв, — рычу я и лишь потом поднимаю глаза на своего заклятого врага. — Освободи мою жену.

— Всегда сразу к делу. Ц-ц-ц, — ухмыляется он. — Полагаю, прежде чем мы перейдем к нашей сегодняшней программе, требуются пояснения.

— Ты тот самый ублюдок-рифмоплет, что угрожал моей жене. Да, я это понял. Я не знаю, как тебе удалось провернуть весь остальной бред, или зачем, и мне, черт возьми, сейчас плевать. Отпусти Айрис. А потом мы вдвоем разберемся с тем, что тебе от меня нужно, потому что совершенно очевидно, что это личное.

— Конечно, это личное! Я обязан тебе жизнью, Адриано. Ты, как никто другой, должен понимать значимость этого. Ты спас мне жизнь, и в обмен я спасу твою.

С недоверием я смотрю на человека, которого считал другом. Барти всегда был немного чокнутым, но я полагал, что большинству психиатров приходится быть такими, чтобы добровольно тратить жизнь на выслушивание чужого дерьма. И все же, каким бы недоверчивым я ни был, я никогда не мог предположить, что за ним стоят все те проблемы в моем бизнесе. Или что он когда-либо станет угрожать жизни женщины. Моей женщины.

— Тогда я был в секундах от того, чтобы пустить себе пулю в лоб, Адриано. — Свободной рукой он указывает себе под подбородок. — Я уже попрощался и был готов прекратить свое существование. Таким, каким оно было. Никаких великих достижений. Никакого наследия. Некому было бы скучать или даже вспомнить меня, когда я уйду. Ничего. Но когда ты вырвал у меня ружье, ты дал мне еще один шанс на жизнь. И я решил использовать этот шанс, чтобы вытащить тебя из царства мертвых. Мне было предначертано стать твоим спасителем, как ты стал моим.

Он совсем спятил.

— Почему бы тебе не отпустить Айрис, — говорю я снова, спокойно. С психами нужно действовать осторожно. — Тогда мы сможем обсудить это твое... предначертанное предназначение. Да?

— А. Всё еще поддерживаешь свой ледяной стоический фасад, я смотрю? — Он снова цокает языком. — Я пытался, Адриано. Я так старался, но ты такой упрямый. Это словно... словно в твоих шестеренках застрял не сдвигаемый гаечный ключ, который не дает тебе принять то, что забота о другом человеке — не самое страшное в мире. Что любить кого-то — это не порок, что признание в этом не делает тебя слабым. И что даже ты способен на высшую жертву. Так что мне придется заставить тебя понять. Заставить сделать этот выбор. — Он радостно улыбается и приставляет пистолет к затылку Айрис. — Твоя жизнь или ее?

Мои глаза находят глаза жены. В ее испуганном взгляде отражаются шок и страх, словно она не знает, каким будет мой выбор. Моя дорогая малышка Айрис. Как будто я когда-нибудь позволил бы причинить ей вред.

— Освободи Айрис, Бартоломью, — говорю я. — Как только она уйдет, можешь делать со мной, что хочешь.

АйрисЕго слова бьют меня в грудь, словно кувалда. Он отдает свою жизнь ради моей. По щекам катятся слезы, пока я не отрываясь смотрю на мужа.

— Вот! — ликующе восклицает безумец. — Легкий выбор, не так ли? Ты ведь мог просто давным-давно признаться, что любишь свою жену, и ничего бы этого не случилось. Хочешь сказать ей это сейчас?

От пристального взгляда Адриано у меня перехватывает дыхание. В нем кружится столько эмоций. Столько всего осталось невысказанным.

— В «Аннексе» это был я. — Его голос звучит так, словно его преследуют призраки. — Тот мужчина, которого ты называешь своим молчаливым гостем. Тот парень, которого ты считаешь хорошим, который делает добрые дела для других людей, его не существует. Это был только я. Безжалостный ублюдок, которому было бы наплевать, сдохнут ли они от голода, корчатся ли от боли или просто отправятся на тот свет. Всё, что я делал, я сделал ради тебя. Ради твоей улыбки. Твоего счастья. Другие люди никогда не имели значения и не будут иметь. Не для меня.

Его ледяные синие глаза вглядываются в мои, слегка прищуриваясь. В уголках углубляются морщинки, словно он улыбается мне. В этой ясной глубине нет и намека на холод. Только тепло. И грусть.

— Я никогда не смог бы стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь, тем, кем ты хотела бы меня видеть, моя малышка Айрис. Поэтому я притворялся. Я хотел узнать, каково это — быть тем человеком, которого ты могла бы полюбить. Пусть даже это была бы лишь крошечная доля того, как сильно люблю тебя я.

Из меня вырывается приглушенный крик. Я пытаюсь выкрикнуть его имя, но сквозь кляп пробивается лишь невнятное мычание.

Комнату наполняют медленные, громкие хлопки.

— Наконец-то, — восклицает Бартоломью. — Это было прекрасное, искреннее признание. Как жаль, что оно прозвучало слишком поздно.

Хлопки смолкают. В поле моего зрения попадает рука Бартоломью с пистолетом: он целится через мое плечо в Адриано.

Нет!

Ножки кресла скребут по линолеуму, пока я бросаюсь из стороны в сторону, пытаясь освободиться. Всю жизнь я верила, что никогда не смогу убить человека, даже в целях самообороны. Но в этот миг, будь у меня пистолет, я бы приставила его к голове Бартоломью Шоу и опустошила магазин, не раздумывая. Ради моего мужа.

Адриано! Я пытаюсь крикнуть снова, но из-за кляпа звуки совершенно неразличимы.

Почему он просто стоит? У него ведь тоже есть пистолет! Почему он не стреляет в этого ублюдка?

Каким-то чудом мне удается выдавить:

— Убей его!

— Прости, малышка, — говорит Адриано, но его слова камнем ложатся мне на сердце. — Не могу рисковать и задеть тебя.

— Ах, как мне это нравится, — вздыхает Бартоломью, опуская пистолет, пока дуло не упирается мне в живот. — Увы, я не могу упростить тебе задачу, мой дорогой Адриано. Ставки в этой игре должны быть выше. Я могу понять, как ты оправдываешь для себя готовность отдать жизнь за женщину, которую любишь. — Из голоса Бартоломью исчезает радость. — Но что, если выбор стоит между твоей жизнью и жизнью ребенка от другого мужчины?

Меня сотрясает сильная дрожь.

Нет!

Взгляд Адриано падает на мой живот.

— Ох, друг мой, твои охранники, видимо, не так уж хороши в своем деле. — Слова Бартоломью, кажется, эхом разносятся по заброшенному офису. — А твоя бедная жена узнала эту радостную новость только сегодня. Пожалуйста, не вини ее. Уверен, она надеется, что ребенок от тебя. В конце концов, она с самого начала знала, что в клубе это был ты.

Медленно Адриано снова поднимает глаза и встречается с моим взглядом. На его лице написаны боль и предательство.

Это неправда! Я неистово качаю головой, едва не давясь кляпом во рту. Неправда!

— Знаете, у вас двоих еще есть шанс? — продолжает Бартоломью. — Раз Айрис знала о твоей тайной личности, значит, она занималась любовью с тобой, а не с «тем другим парнем», как ты выразился.

С лица Адриано сбегает вся краска, и он ошеломленно смотрит на меня, пока безумец продолжает свою речь.

— Так что не пугайся, дорогой мой. Я сверился со своими старыми учебниками по анатомии и определил самую безопасную траекторию для пули. Ту, что не будет смертельной для твоей жены. Однако, боюсь, ребенок... — он вздыхает, — не выживет.

Внезапно чувствую себя так, словно я сторонний наблюдатель за пределами собственного тела. Он заставляет Адриано выбирать между жизнью нашего ребенка и его собственной. В приступе безумия я начинаю дергать руками, пытаясь освободиться, но всё бесполезно. Путы не поддаются.

— Это куда более сложный выбор, не так ли? — подначивает безумец, всё еще прижимая пистолет к моему животу. — Пожертвовать жизнью ради того, что ты, наверняка, презираешь. Жизнь, растущая в утробе твоей жены, — это то единственное, чего ты всегда хотел, но знал, что никогда не сможешь получить. Но это также и доказательство ее обмана. Она изменила тебе. И вот тому подтверждение. Вряд ли это стоит того, чтобы отдавать за это жизнь, верно? Разве не так, Адриано?

Адриано

Разве это возможно?

Пожертвовать собственной жизнью, чтобы защитить ребенка другого мужчины.

Меня сковывают боль и отчаяние.

Не случись сегодня всего этого, как бы она поступила? Она же знала, что в «Аннексе» это был я. Неужели рано или поздно она бы устроила мне очную ставку, а затем сообщила, что мы ждем ребенка? Ведь я так и не признался ей, что не способен стать отцом.

А как поступил бы я? Что бы я сделал в ответ? Возненавидел бы этого ребенка? Ребенка женщины, которую люблю? Того самого ребенка, которого сам никогда не смог бы ей подарить?

Нет. Эта мысль грохочет в моем сознании, пока я смотрю в теплую янтарную глубину глаз моей жены. Я никогда не смог бы возненавидеть то, что является ее частью. То, что отчасти принадлежит и моей Айрис. Я люблю ее слишком сильно. Люблю в ней всё. Включая ее ребенка. Ребенка, зачатого с другим мужчиной.

Я бы смирился. Ни за что бы не признался, что знаю правду. Что знаю о ее интрижке. И я любил бы этого ребенка так, словно он мой. Просто потому что он — ее.

Тишину нарушает щелчок взводимого курка.

— Мне и правда нужно, чтобы ты сделал свой выбор, Адриано.

Я разжимаю пальцы на рукояти своей «Беретты», позволяя оружию упасть на мерзкий пол. Глухой удар, кажется, эхом разносится по душному пространству.

Бартоломью шумно втягивает воздух.

— О боже. Я надеялся, но до последнего не верил, что ты и правда на это пойдешь.

Я пропускаю его голос мимо ушей, сосредоточившись исключительно на жене. Внутри меня сражаются ярость и сожаление, пока я смотрю на мою малышку Айрис, на ее безумные глаза, на ее лицо в следах от слез. Она бьется в путах, всё еще привязанная к креслу. Ее голова мечется из стороны в сторону, она пытается кричать. Что она говорит? Я мог бы поклясться, что услышал свое имя.

Эта девушка... Ее муки разрывают мне сердце. То самое сердце, что было куском льда до встречи с ней. Но теперь это место, где она останется навсегда. Моя милая, милая Айрис. Прекрасная всегда, даже когда плачет.

Никогда раньше чужие слезы не трогали меня. Никто никогда не пролил обо мне ни единой слезинки. Ни у кого не было причин оплакивать меня, да и я никому не давал повода. Такие, как я, не вызывают скорби. Мы не вызываем слез, если только они не пролиты от страха. И все же Айрис плачет по мне. И ее слезы режут меня глубже любого лезвия. Я не могу этого вынести.

Периферийным зрением я вижу, как Барти поднимает пистолет, целясь мне в грудь. Но я не в силах оторвать взгляд от жены. Я хочу, чтобы она стала последним, что я увижу на этой земле. Чтобы унести этот образ с собой, куда бы я ни направлялся.

Время. Как бы мне хотелось, чтобы у нас было больше времени.

Вернись я на десять лет назад, то позволил бы этому чокнутому ублюдку пустить себе пулю в лоб. И тогда ничего бы этого не случилось. Я бы не стоял перед лицом смерти, зная, что старая поговорка правдива. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но, с другой стороны, видеть, как плачет моя малышка Айрис, как она льет свои прекрасные слезы по мне... может, оно того стоило.

А может, я просто такой же псих, как и Барти.

Черт возьми! Мне следовало сказать ей правду. Мне нужно было признаться, что я влюбился в нее в ту же секунду, как она дала мне то печенье. Мне нужно было...

БАХ!

Выстрел грохочет в тесной комнате. Пронзительная боль разрывает мое правое плечо. Я пошатываюсь. Опускаюсь на колено. Наклоняюсь вперед.

Мои легкие пытаются расшириться, чтобы сделать вдох, пока рука занята тем, что пытается остановить хлещущую кровь из зияющей раны.

Вокруг меня эхом разносятся приглушенные крики. И слышатся глухие удары, словно кто-то колотит по дереву, отчего пол подо мной дрожит.

Шаги. Медленные. Размеренные. Приближаются прямо ко мне.

Этот ублюдок идет злорадствовать, не понимая, что его выстрел был паршивым.

Я остаюсь в согнутом положении, ожидая, пока он подойдет ближе.

В трех шагах.

В двух.

Я стискиваю зубы, отгоняя боль, и сильнее надавливаю на рану.

— Мой дорогой, дорогой Адриано. Тебе и правда следовало...

Я бросаюсь вперед. Схватив его за запястье, я обхватываю здоровой рукой его горло и валю его на пол. Барти бьется, хватая ртом воздух в попытках вырваться. Но я намертво прижимаю его к земле.

Плечо и рука пылают огнем, но это ничто по сравнению с яростью, сжигающей меня изнутри. Хруст ломающейся кости, когда я раздробляю ему запястье, вырывая пистолет из руки, звучит для меня как музыка.

— Тебе следовало целиться лучше, Бартоломью! — рявкаю я ему в лицо, и тут же воздух между нами с визгом рассекает еще один выстрел.

Барти дергается подо мной. Он судорожно вдыхает и встречается со мной взглядом. А затем этот псих ухмыляется.

— Я целился... И... я попал в цель. Точно как... и планировал, — хрипит он, лежа в быстро расползающейся под ним луже крови.

Я отпускаю его горло.

— Что?

Его нелепая ухмылка становится еще шире.

— Достаточно низко, чтобы не задеть подключичную и подмышечную артерии. А также плечевое сплетение, чтобы уберечь тебя от повреждения нервов. Хотя болеть, наверное, будет просто адски. За это прошу прощения.

— Какого черта? — я хватаю его за подбородок, разворачивая его лицо к себе. — Ты промахнулся нарочно, тупой ублюдок?

— Убить человека... которого я пытался спасти... сделало бы мою миссию бессмысленной, не так ли? — Он пытается усмехнуться, но смех выходит глухим. — Надеюсь, вы с... твоей Айрис... проживете... прекрасную жизнь... вместе. Но... постарайся... не быть... таким придурком... отныне.

Я смотрю на Барти, пытаясь и не в силах понять это безумие. Он же должен был знать, что я убью его за это. И все равно пошел на это?

— Всё в порядке. — Он слабо касается моей руки. — Многие великие... ученые... умирали... ради своего дела.

Его тело дергается в последний раз, и рука с глухим стуком падает на пол.

Бартоломью Шоу делает поверхностный вдох, и вместе с выдохом свет гаснет в его еще недавно улыбающихся глазах. Оставляя после себя лишь пустую оболочку.

Айрис

— Айрис, — шепчет Адриано, опускаясь передо мной на корточки и вытаскивая кляп изо рта. — Всё хорошо, малышка. Ты в безопасности.

— У тебя... кровь, — с трудом выдавливаю я. Мое тело сотрясает крупная дрожь, а зубы непроизвольно стучат.

— Пустяки. — Он задирает штанину и достает небольшой нож из ножен на лодыжке. — Он тебя не тронул? — спрашивает он, перерезая путы на ногах, затем на груди и, наконец, на запястьях. — Ты в порядке? Ребенок... — он поднимает взгляд, и эти ледяные синие омуты встречаются с моими, — ребенок не пострадал?

Я жадно вдыхаю полной грудью.

О боже! Он думает, что ребенок не от него.

И он даже узнал о беременности не от меня. Я так и не сказала ему.

— Адриано...

— Пожалуйста, скажи, что ты в порядке. Иначе, клянусь, я просто сойду с ума.

Я подаюсь к нему, обхватывая его лицо ладонями.

— Со мной всё хорошо. Но ты теряешь слишком много крови. Нам нужно доставить тебя в...

Его губы жадно впиваются в мои, лишая дыхания. Он целует меня с яростью человека, который голодал всю жизнь. У меня кружится голова. Этот поцелуй поглощает мою душу, плавит меня изнутри, высвобождает пьянящую волну ощущений в каждой клеточке тела. Это больше, чем просто поцелуй, и я не хочу, чтобы он когда-нибудь заканчивался.

— Прости меня. — Его голос срывается, когда он шепчет мне в губы. — Всё это моя вина. — Его ладонь обхватывает мой подбородок, пока он осыпает поцелуями всё мое лицо. Нос, лоб, глаза. — Мне нужно было... Мне нужно было сделать так много всего. — Он прижимает меня к себе неимоверно крепко, словно боится, что я отстранюсь. — Господи, малышка. Мне было так чертовски страшно. Никогда в жизни я так не боялся. Я думал... думал, что потеряю тебя. Что... он отнимет тебя у меня.

Его губы снова прижимаются к моим. Его пальцы зарываются в мои волосы, делая поцелуй глубже. Он на вкус как рассвет над океаном. И как что-то темное, запретное. То, чего мне хватило бы на всю оставшуюся жизнь и чего мне всегда будет мало.

— Не могу жить без тебя, малышка Айрис. Не протяну и дня. Ты мой воздух. Мое солнце. Мой спасательный круг. Без тебя я тону. Ты мне нужна. Я люблю тебя. Люблю так чертовски сильно. — Он слегка отстраняется, и эта яркая синева впивается в мой взгляд. — Знаю, я не тот мужчина, которого ты заслуживаешь. Я не... хороший. И не благородный. Список грехов, которые можно мне приписать, слишком длинный, черт возьми. Но... ты могла бы попробовать? Может, попробуешь полюбить меня в ответ? Хоть немного? Я приму всё, что ты согласишься мне дать.

Из моих глаз снова хлещут слезы, пока я целую его, вкладывая в этот поцелуй всю себя.

Глупый, глупый мужчина.

— Адриано...

Внезапно он отстраняется. Его лицо превращается в маску абсолютной решимости.

— Но ты должна понять... Я обязан его убить. Прости. Наверное, ты возненавидишь меня за это, но... я должен. Я не могу рисковать... — Его рука дрожит, когда он кладет ладонь мне на живот. — Я не могу допустить, чтобы отец твоего ребенка заявил на него свои права. Его нужно нейтрализовать. Стереть с лица земли.

Я провожу тыльной стороной пальцев по его щеке, лаская его мрачное лицо.

— Это ты, — шепчу я. — Никого другого никогда не было. Я люблю только тебя. Обоих — и моего мужа... и моего молчаливого гостя.

Время словно замирает, пока он просто смотрит на меня. Без слов. Его лицо совершенно неподвижно, словно застыло во льду. Но затем он моргает. Вена на его лбу начинает пульсировать. Однако всё остальное в нем, кажется, отказалось повиноваться. Он задерживает дыхание — его грудь не вздымается и не опускается, — пока он смотрит вниз, на свою руку, на моем животе. Его нижняя губа дрожит, пока он в шоке разглядывает ее. Он остается в таком положении, не двигаясь, долгую, безмолвную минуту.

Я никогда раньше не видела, чтобы человек так тихо рассыпался на части. Но, кажется, наблюдаю это прямо сейчас.

— Адриано...

— Нам нужно в больницу, — хрипит он, и его взгляд всё еще кажется слегка затуманенным.

— Да, — с облегчением выдыхаю я. Он ранен. Теряет много крови.

— Полное обследование. — Он кивает. — Анализы крови.

— Да, хорошо. Нам пора ехать.

— И УЗИ.

УЗИ? При огнестрельном ранении?

— Не уверена, что это понадо... — Я вскрикиваю, когда он обхватывает меня здоровой рукой за талию и поднимается на ноги. — Адриано!

— Брамс и остальные должны скоро прибыть. Когда я приехал, то отправил ему сообщение с меткой этого места, — говорит он, направляясь к двери. — Обхвати меня ногами за талию, мой нежный цветок. Нам нужно купить тебе витамины для беременных.

— Хорошо! А теперь отпусти меня, идиот! Ты ранен!

Он замирает на пороге и встречает мой возмущенный взгляд.

Тревога. Страх. В этой синей глубине всё еще бушует столько смятения.

— Никогда, малышка Айрис, — рычит он, прежде чем снова завладеть моими губами.