Адриано

— Механик и запчасти уже в пути, — докладывает Натан, чей голос слегка тонет в шуме помех. — Понятия не имею, что случилось, сэр. Каждая машина из приоритетного автопарка прошла полную проверку перед выездом.

— Где сейчас фура? — спрашиваю я.

— Всё ещё на заправке, милях в тридцати от Нью-Йорка.

— Доложи, как только её починят и она снова тронется в путь. И выясни, что стало причиной этого чертова сбоя. Или кто его устроил. — Я сбрасываю звонок, не давая ему ответить, и швыряю телефон на стол.

На мгновение меня пробирает страх, что за этим стоит тот ублюдок-рифмоплет. Этот урод молчит уже несколько недель, с того самого дня, когда его эсэмэска заставила меня ворваться в квартиру тещи, а это было почти месяц назад. Однако, учитывая, что все его последние угрозы были направлены против моей жены, верх берет более логичное объяснение. Поломка одной из моих фур — а именно той, что везет груз для Девилля в Нью-Йорк, — видимо, и правда просто поломка.

Я снимаю очки и сжимаю виски. Эта чертова мигрень снова дала о себе знать и за последний час только усилилась. С тех самых пор как до моего кабинета донесся аромат свежеиспеченного печенья. Сначала он был едва уловимым. Сладким, с явственными нотками ванили.

Моя малышка Айрис снова печет.

Чтобы отгородиться от этого запаха, а заодно и от мыслей о ней, я еще час назад плотно закрыл дверь. Но это не помогло. Я не могу выбросить из головы мысль о том, что совсем скоро она выйдет из дома и отправится ночевать к матери. Как делает это каждую субботу. А завтра утром, когда я спрошу, как ей спалось у миссис Фаббри, она посмотрит мне прямо в глаза и солжет.

Господи. Она, наверное, считает меня полным идиотом. Я ведь сам всё упростил до неприличия. Ни разу не поинтересовался, почему она всегда выбирает для визитов к матери именно субботу, и зачем ей вообще оставаться там на всю ночь. Насколько известно Айрис, ее охрана уезжает, как только она благополучно скрывается в квартире матери, поэтому ей нет нужды петлять и прятаться, когда машина из «Аннекса» забирает и привозит её обратно. И ей ничто не мешает тайно встречаться с мужчиной, который не является её мужем.

И знаете, что хуже всего? В моих глазах всё это ни на йоту не делает её менее желанной или чистой. Господи, да я, черт возьми, окончательно съехал с катушек.

Даже когда дверь плотно закрыта, воздух пропитан дурманящим ароматом ванили. Мне от него не скрыться. Он в каждом моем вдохе. Даже если бы я захотел сбежать, не получилось бы. От нее не сбежишь.

Сладкий запах выманивает меня из кабинета и ведет к своему источнику — на кухню. По мере того как я приближаюсь, оттуда же до меня долетают звуки жутковатой мелодии, которая кажется совершенно неуместной на фоне этого теплого, домашнего аромата.

— О нет, — раздается встревоженный голос Айрис, едва я заворачиваю за угол. — Нет… нет… нет.

Мгновенно перейдя в состояние боевой готовности, я врываюсь на кухню и выхватываю поварской нож из деревянной подставки справа. Еще пара шагов, и я уже тянусь, чтобы оттащить жену от стола и распахнутых настежь окон, готовый заслонить ее собой и встретить надвигающуюся угрозу. Моя ладонь почти ложится на ее предплечье, когда до моего слуха доносится глухой звук выстрела.

— Черт, — выдыхает Айрис, убирая со лба выбившуюся прядь. — Я же знала, что убийца — она. Слишком уж очевидно.

Сердце всё еще колотится о ребра, словно отбойный молоток. Я заглядываю жене через плечо и вижу телефон, прислоненный к пакету с мукой на столе. На экране седовласая дама запихивает в продуктовую сумку пачки денег, вытащенные из настенного сейфа.

— Одаренная особа, — замечаю я.

Айрис взвизгивает и резко оборачивается с испуганным выражением лица.

— Господи, Адриано! Ты меня чуть до инфаркта не довел!

Словно в подтверждение моей вины, с порога просторной кладовой раздается оглушительный лай.

Я не обращаю внимания на Таффи, не отрывая взгляда от лица жены. На ее щеке, как мне кажется, размазалась глазурь, и мои пальцы зудят от желания стереть ее. А может, слизать? Интересно, она слаще на вкус, чем ее кожа?

— Прости, — говорю я, стряхивая наваждение от нахлынувшего возбуждения.

— Всё в порядке. Эм… — Она кивает на нож, который я всё еще сжимаю в руке. — Всё хорошо? У тебя такой вид, словно ты собрался… кого-то убить.

Я выдвигаю ближайший ящик и убираю нож внутрь.

— Не сегодня.

Она напрягается.

Я стискиваю зубы. Рядом с ним она никогда не напрягается.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не повалить ее на кухонный стол, присыпанный мукой, и не оттрахать. Чтобы она стонала и хныкала, пока я вылизываю ее прелестную киску. Чтобы она задыхалась, когда я вхожу в нее по самые яйца. Чтобы она кричала от удовольствия. Как она делала это в «Аннексе». Как она сделает это снова через пару часов. Ради мужчины, которого не существует.

— Эм, тебе что-нибудь нужно?

Да. Ты. Мне нужна ты. Ты — единственное, что мне нужно в этой жизни.

— Нет.

— Ты голоден? Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь поесть?

Только если это будешь ты. Я хочу съесть тебя, малышка Айрис.

— Нет.

Выбившаяся прядь так и падает ей на лицо, и я умираю от желания коснуться ее, отвести в сторону. Моя рука тянется к ней, словно повинуясь собственной воле...

— Это совсем не хлопотно. Я могу собрать тебе тарелку, прежде чем уйду.

Ее слова бьют под дых, выбивая из меня воздух. Точно. На секунду я забыл…

Рука бессильно опускается, сжимаясь в кулак с такой силой, что начинают ныть костяшки.

— Передай привет своей матери. — Я резко разворачиваюсь и выбегаю из кухни. Из дома. Оставляя позади этот сладкий ванильный аромат.

Айрис

Огромная мозолистая ладонь медленно скользит по моей обнаженной спине, пока я лежу, обессиленная, на муже. Даже спустя столько времени одно его прикосновение сжигает меня дотла, и от легчайшего контакта по телу разливается жар. Пульсация между ног немного утихла, но лишь самую малость. В этот раз Адриано просто превзошел самого себя. Я едва успела войти в комнату, как он налетел на меня, заявляя свои права, словно великолепный, свирепый демон, и трахнул до беспамятства прямо там, у двери. Не помню точно, как мы после этого оказались в постели, лишь то, что именно там он довел меня до оргазма ртом, прежде чем взять сзади.

Я ощупываю рукой линию его плотно сжатой челюсти, а потом провожу пальцами по чувственным, жестким губам. Он в ярости. Так же разъярен, как и тогда, когда я впервые вошла в нашу комнату в «Аннексе», и его гнев ничуть не утих. Странно, как я это понимаю, не имея возможности его видеть и не слыша от него ни звука. Он в ярости. В бешенстве.

— Сегодня я испекла ванильное печенье, — говорю я, поглаживая большим пальцем его нижнюю губу. — Вышло неплохо, хотя, возможно, я добавила щепотку сахара больше, чем требовалось по рецепту. Хотела принести тебе немного в качестве угощения, но мой муж зашел на кухню, когда я заканчивала, и отвлек меня.

Его тело каменеет подо мной. Это единственный признак того, что ему не понравились мои слова. Что я только что разозлила его еще больше.

Я вздыхаю.

Почти три месяца я пытаюсь спровоцировать его на реакцию. Подтолкнуть на какой-нибудь ответ. Любой. Я надеялась, что он хоть что-то сделает… скажет хоть что-то, чтобы раскрыть себя. Но в ответ — тишина. Не считая пары слов в первую нашу ночь, он хранил могильное молчание. Скрывал свою личность.

Дома всё то же самое. Он никогда не спрашивает и не возражает против моих «ночевок у мамы». Считает, что жена изменяет ему, но делает вид, что ничего не происходит. Упорствует в этом безумном заблуждении. С каждым днем я понимаю это всё меньше и меньше. Вместо того чтобы разгадать загадку своего мужа, я чувствую, как туман недопонимания между нами становится всё гуще.

— Мне очень понравилась книга, — говорю я, проводя большим пальцем по его переносице. — Спасибо, что убедился, будто в ней нет насекомых. Было приятно читать историю, ни о чем не беспокоясь.

Как и до того, как наши отношения стали физическими, он продолжает оставлять небольшие подарки для меня в машине, которая отвозит меня от «Аннекса» к маме. В прошлую субботу я получила следующую книгу из серии уютных детективов, которую читаю. Вместе с ней лежала записка, снова написанная на странице, вырванной из его ежедневника В ней он своим небрежным почерком сообщал, что мерзких тварей там не водится.

На днях Марио привез Адриано несколько документов, которые тот забыл забрать из штаб-квартиры «Руффо Энтерпрайзис». Я как раз видела, как муж сделал пару пометок, подписал бумаги и отправил их обратно в офис. Его почерк — аккуратный, выверенный курсив — полностью совпадал с бесчисленными записями в блокноте, который я нашла в его машине. Совсем не похоже на то, как пишет этот Адриано. Совсем не похоже на те записки, что он строчит для меня. Даже его почерк страдает от раздвоения личности. Всё, что предназначено для посторонних глаз, всегда безупречно. И то, как он говорит, и то, как он пишет. Живой, дышащий Янус.

Зачем он продолжает прятаться? Какую сторону себя он скрывает от меня?

Каждый новый ответ порождает новый вопрос.

Мои пальцы продолжают исследовать его лицо, обводя брови.

— В бесплатной клинике в моем старом районе — той самой, о которой я рассказывала тебе в прошлом месяце — в конце концов появился новый аппарат УЗИ. Кто-то анонимно пожертвовал оборудование последнего поколения. Его привезли в среду.

Ни звука, разумеется.

Подавшись вперед, я прижимаюсь губами к его губам.

— Я знаю, что это был ты.

Хмыканье. Да и то его нельзя счесть признанием. Что бы я ни делала, что бы ни говорила, он не снимает завесу, не приподнимает маску. Держит меня в темноте. В заточении за повязкой на глазах — как реальной, так и метафорической.

Мне хочется кричать от отчаяния. Желание трясти его до тех пор, пока он не признается, сводит меня с ума. Я хочу орать ему в лицо. Требовать правды. Скажи мне почему? «Почему?» — к миллиону других вопросов. С другой стороны, я слишком боюсь того, каким будет его ответ.

— Как бы мне хотелось, чтобы мой муж был хоть немного похож на тебя, — шепчу я. Это моя последняя попытка, единственное, что я поняла: именно это заставляет его сорваться.

Рука Адриано обхватывает мою талию, и он переворачивает нас. Одним мощным, молниеносным движением он оказывается надо мной, его тело придавливает меня своим весом. Его дыхание стало частым и поверхностным — явный признак ярости. Любое сравнение его с моим мужем — это то единственное, что всегда выводит его из себя.

Он толкается в меня, заполняя целиком, заставляя хватать ртом воздух. Он огромный, а мое влагалище еще чувствительное после прошлого раза, но нет чувства лучше, чем ощущать его в себе. Его рот сталкивается с моим, захватывая в жадном поцелуе. Пока наши языки сплетаются, он выходит из меня, чтобы тут же обрушиться снова. Жестко. Жестче. Снова и снова. Его темп не ослабевает.

Мои ногти впиваются в плечи Адриано, а я раздвигаю ноги шире, жаждая большего. Хочу, чтобы он был еще ближе. Он вколачивается в меня как одержимый. Лоно пульсирует при каждом толчке, внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Я отрываюсь от его губ лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, а потом снова притягиваю к себе для поцелуя. Представляя, что я с настоящим им. С ним целиком. Не с тем молчаливым гостем, за которого он хочет выдать себя. Не с тем безжалостным мужчиной, который приходится мне мужем. А с тем, кто кажется бесчувственным, но при этом способен на прекрасные, удивительные поступки. Ради меня. И ради других. Мне не нужна лишь одна его сторона. Он — и тот, и другой. Оба — это он. Я хочу этого мужчину. Настоящего Адриано. Хочу, чтобы он завладел моим телом и душой.

Потому что он — обе его версии — уже завладел моим сердцем.

Пружина внутри меня скручивается всё туже, и в ослепительном всплеске ярости я взрываюсь. Взлетаю на невиданную высоту. Обмякаю. Еле держусь. Полностью поглощена им. Я хватаю ртом воздух, пока он безжалостно долбит меня, забрасывая на новую вершину.

Запуская пальцы в его волосы, я больше не могу сдержать слова, которые так и рвутся с губ. И я шепчу…

Адриано

Боль пронзает грудь. Скручивающая, жгучая, но леденящая до костей. Штопор, медленно вонзенный в сердце, причинил бы меньше боли.

Мой взгляд прикован к сияющему лицу жены, к ее губам, приоткрытым от наслаждения, а я неустанно толкаюсь в нее, не в силах остановиться. Каждый толчок жестче, беспощаднее. Пытаюсь стереть слова, только что сорвавшиеся с ее губ.

Как будто я мог забыть.

Как будто мог их не слышать.

За свою жизнь я встречал множество врагов. Сражался со многими противниками. Любого, кто осмеливался посягнуть на мою власть или подобраться слишком близко, я стирал прежде, чем он успевал осознать свою ошибку. Всякий, достаточно безрассудный, чтобы сунуться ко мне, не просто исчезал. Я разбирал его на части, превращая в несколько жалких кровавых пятен — единственное доказательство того, что он вообще существовал. Я ничего не боялся. Считал себя неуязвимым. Верил, что никакая сила на земле не способна заставить меня встать на колени.

Как выяснилось, это были три простых, сказанных шепотом слова.

Три слова, рассекшие мои артерии с большей точностью, чем любое оружие.

Три слова.

Признание, разбившее меня так основательно, что я уже никогда не соберу себя заново.

Моя жена кричит от восторга, ее голос заметно дрожит, когда она кончает. Я упиваюсь этим звуком, позволяю губам скользнуть вниз по изящной линии ее шеи, дорожу каждым ударом бешеного пульса. Она дрожит в моих объятиях, содрогаясь от отголосков оргазма, а я провожу ртом по ее идеальной груди, обвожу языком каждый сосок, а затем спускаюсь ниже, к ее сладкому центру.

Она все еще дрожит, когда я просовываю ладони под ее ягодицы и приподнимаю ее, чтобы погрузить лицо в ее влажное тепло.

Как только мой язык скользит внутрь нее, по комнате разносится дрожащий стон. Я вдыхаю ее дурманящий аромат, сдаваясь ему. Сущность моей жены. Ее радость. Ее удовольствие. Я слизываю ее сладкий мед. Грубо. Даже первобытно.

Мне нужно наказать ее за слова. Потребность непреодолима, но я не могу заставить себя причинить боль моей малышке Айрис. Поэтому я заставляю ее платить, доводя до оргазма снова. И снова. И снова. Ртом. Затем пальцами. И, наконец, снова членом.

Я держу ее на высоте, пока она не выбивается из сил настолько, что обмякает на белых атласных простынях. Пока не забывает слова, что прошептала. Пока я могу притвориться, что забыл.

Потом я сижу на краю кровати и смотрю, как она спит. Кажется, проходят целые дни, прежде чем я дожидаюсь тихого стука в дверь.

Звука, нарушающего тишину.

Раскалывающего мою способность притворяться.

Похоронного звона по моей иллюзии.