Два месяца спустя

Адриано

Кабинет доктора Бартоломью Шоу

— Моя жена мне изменяет.

Бартоломью давится чаем, который пил, брызги разлетаются на три фута, покрывая его стол.

— Это длится уже больше двух месяцев, — продолжаю я, игнорируя его судорожные хрипы.

— Вы... — он пытается втянуть воздух в легкие, но вместо этого снова закашливается, — вы уверены?

— Да. Она встречается с ним в закрытом клубе каждую субботу.

— Эм... все еще? В настоящем времени? И... ее любовник... все еще жив?

Я киваю.

— Но, полагаю, вы планируете в скором времени отправить его на тот свет?

— Нет.

— Тогда порезать на тысячу полосок, оставив в сознании?

Я качаю головой.

— Прибить к стене и смотреть, как он умирает от голода?

— Не-а, — рычу я. — Я ничего не могу сделать с этим ублюдком.

— О черт. — У Барти отвисает челюсть. — Она изменяет вам с доном?

— Она не изменяет мне с чертовым доном! — огрызаюсь я. — Это я!

Не будь я так чертовски взбешен, шокированное выражение лица дока показалось бы мне уморительным.

— Я не... эм... не совсем понимаю, Адриано.

Я срываю очки и сжимаю переносицу.

Мне требуется около двадцати минут, чтобы полностью ввести Бартоломью в курс дела. Я рассказываю ему всё, включая то, как всё началось в «Аннексе». Он слушает, не перебивая. Его густые брови то и дело ползут вверх, а глаза расширяются, пока он грызет желтый карандаш.

Не знаю, почему я объясняю это ему именно сейчас, хотя раньше у меня и в мыслях не было делиться с ним своими тайными встречами с Айрис. Может, я просто чертовски схожу с ума. Схожу с ума оттого, что всю неделю вынужден изображать безразличие, прежде чем смогу наконец прикоснуться к собственной жене хоть на одну ночь. Видеть ее каждый день и не касаться... это медленно убивает меня. Сегодня утром я едва не набросился на нее, когда она спустилась к завтраку. Я бы оттрахал ее прямо на столе, если бы не этот чертов пес. Я. Превращаюсь. В. Психа. И с каждым чертовым днем мне становится всё хуже.

— Итак, тот парень, с которым моя жена тайно встречается, — это я, — заканчиваю я рычанием. — Мы трахаемся, как кролики, каждую субботу, но она понятия не имеет, что это я.

Барти таращится на меня, карандаш всё еще у него во рту, изгрызенный до бесформенного огрызка. Вокруг его губ размазан грифель, и это, в сочетании с его растрепанными седыми волосами, придает ему вид человека, которому, а не мне, самое место на кушетке психиатра. Он молча смотрит на меня секунду, а затем разражается смехом.

— Прошу прощения, — фыркает он, содрогаясь от хохота. — Знаю, это совершенно непрофессионально, но я просто не могу...

— Не вижу, что здесь, черт возьми, такого смешного.

— Вы... — он икает, — ревнуете к самому себе. Это бесценно!

— Ты не понимаешь, Бартоломью. — Я впиваюсь в подлокотник дивана с такой силой, что дерево скрипит. — Она думает, что я — это кто-то другой!

— Тогда почему бы вам просто не сказать ей правду? Вы могли бы перестать ходить с каменным стояком остальные шесть дней в неделю и построить настоящие отношения со своей женой.

Достав из кармана кошелек, я вытаскиваю несколько стодолларовых купюр и бросаю их на приставной столик рядом.

— Не могу.

— Это еще почему?

Я встаю и направляюсь к двери.

— Мне пора.

— И всё? — кричит он мне вслед. — Вы так и продолжите этот фарс?

— Именно.

— Да ради бога, Адриано! Почему вы не скажете ей, что это вы?

Я останавливаюсь в дверном проеме.

— Потому что ей нужен тот, другой. Не я.

Когда я выхожу из кабинета Бартоломью, пара звуковых сигналов в кармане оповещает меня о входящих сообщениях. Первое оказывается от Тео, водителя моей жены: он сообщает, что они направляются к Серафине Фаббри. Второе — с неизвестного номера.

10:59 Неизвестный:

«Тепло, что ты не смел назвать,

Быть может, поздно осознать.

Твое уйдет, не удержать,

Как пыль, что сквозь пальцы не сжать».

Паника — мгновенная и абсолютная — взрывается у меня в груди.

* * *

Гладкий черный автомобиль подъезжает к фасаду недавно отремонтированного шестиэтажного жилого дома, и водитель выскакивает, чтобы открыть заднюю пассажирскую дверь. Моя жена выходит, держа в руках два пластиковых контейнера. Согласно отчету моей экономки, в одном ньокки болоньезе, в другом — салат капрезе. Айрис приготовила всё это сегодня утром для своей мамы. Она везет матери домашний обед, что делает не реже трех раз в неделю.

Другие бы не стали утруждать себя часом езды через весь город просто ради того, чтобы привезти еду матери. Они бы просто сделали заказ с доставкой. Но не моя малышка Айрис. Она вообще не считает это обузой. Моя жена просто заботится. О своей матери. О друзьях. О случайных людях, которых даже не знает. Я и раньше это знал, но почему-то лишь сейчас это стало кристально ясно. Она искренне печется обо всех вокруг.

Черт возьми, эта женщина до сих пор работает волонтером в приюте для бездомных. От чего у Брамса едва не случился сердечный приступ, когда ему впервые пришлось организовывать вокруг нее охрану.

Она заботится даже обо мне. Из-за того, кто она есть. Она по-прежнему оставляет в холодильнике контейнеры с домашней едой, чтобы я их нашел. Обеды. Ужины. Даже овсянку на ночь для завтрака. Вкуснейшую еду для мужчины, который, вероятно, по ее мнению, должен гореть в аду.

Что ж, я не хочу, чтобы она просто заботилась обо мне.

Я хочу от нее того, что есть у него. Я хочу, чтобы она заключала меня в объятия и дрожала в них, как это происходит с ним. Я хочу, чтобы ее крики наслаждения были для меня. Ее прикосновения. Ее шепот. Всё! Я хочу всё, что сейчас принадлежит ему.

Я прижимаю ладони к вискам и сжимаю их. Ненавижу свои отчаянные мысли. Эти... чувства. Чувства, которые я больше не могу игнорировать.

Я хочу, чтобы моя жена любила меня.

Но способна ли она полюбить Адриано Руффо? Безжалостного, бессердечного человека? Этот человек точно не заслуживает ее любви.

Я слегка опускаю стекло, чтобы ничего не загораживало обзор, и наблюдаю, как Айрис заходит в здание и исчезает за усиленными стеклянными дверями. Тео следует рядом с ней, ни на секунду не оставляя свою подопечную без защиты. Два черных внедорожника с остальными охранниками заняли позиции через дорогу, третий должен быть припаркован сзади, где находится пожарная лестница от квартиры ее матери.

Да, я увеличил ее команду охраны. Нет, я не перегибаю палку. Это оправданная мера, разумный шаг для обеспечения безопасности моей жены, особенно после того, как сегодня утром, когда я уезжал от Барти, пришла еще одна загадочная эсэмэска. Я не собираюсь рисковать и надеяться, что зловещие обещания этого ублюдка-рифмоплета останутся просто словами. Клянусь, я закопаю этого урода заживо, когда найду его. Ему стоило продолжать со мной и его попытками навредить моему бизнесу. Но он не стал, и за это он заплатит. Он проклянет тот день, когда решил переключить внимание на мой нежный цветок.

— Сэр, — говорит Джим, сидящий за рулем, касаясь блютуз-гарнитуры в правом ухе. — Третья группа сообщает о возможной подозрительной активности с тыльной стороны здания. Мужчина в спецодежде кабельной компании только что вошел в здание, но его машины поблизости не видно.

Я вылезаю из лимузина и бегу к парадному входу, прежде чем он успевает закончить фразу.

Табло над сверкающими дверями лифта показывает, что кабина находится на шестом этаже, поэтому я направляюсь прямиком к лестничной клетке, перепрыгивая через две ступеньки. Этот чертов лифт слишком медленный. Я знаю это, потому что лично проверял ремонт после того, как пару месяцев назад тихо выкупил это здание. Айрис восприняла починку лифта как радостное событие, позволившее ее матери легче передвигаться в ее ослабленном состоянии, но для меня модернизация здания была просто еще одним способом обеспечить безопасность Айрис, пока она все еще жила здесь.

Я добираюсь до четвертого этажа в рекордное время и бегу к двери в середине коридора. Напряженная стойка Тео перед этой дверью сменяется легким расслаблением, а затем он снова берет оружие на изготовку, когда видит, как я несусь к нему.

— Господин Руффо? Что-то слу...

Пронзительный женский крик прерывает его вопрос.

Оттолкнув Тео в сторону, я плечом вышибаю дверь и врываюсь в квартиру с пистолетом в руке. Тео прямо за мной, готовый уничтожить...

Уже обезглавленную жертву на экране телевизора.

— Адриано? — Айрис таращится на меня с двухместного дивана, замерев с дымящейся чашкой на полпути ко рту. Ее мать сидит рядом с точно таким же изумленным выражением лица.

Я сканирую остальное пространство, чтобы убедиться, что нет других опасностей, никаких видимых угроз. Аромат свежего кофе пропитал эту крошечную, скромно обставленную квартиру, где у одной стены стоит лишь потертый диван, а у другой — небольшая тумба под телевизор. Короткий коридор ведет, как я полагаю, в спальни и ванную, а в глубине видна тесная кухня. На этот осмотр у меня уходит около трех секунд.

Хоть место и крошечное, оно чистое и уютное. Аккуратно сложенный плед лежит на спинке потёртого коричневого дивана, обеспечивая немного мягкости для тех, кто на нем сидит. Миниатюрная лампа стоит на приставном столике, втиснутом между диваном и еще одним стулом, который, похоже, взяли с кухни. Стены выкрашены в белый цвет, но кое-где на них видны следы времени. Тем не менее по нескольким фотографиям юной Айрис и ее родителей становится ясно, что это дом, где царит любовь.

— Прошу прощения. — Я ставлю пистолет на предохранитель и убираю его обратно в кобуру под пиджаком. — Я услышал крик.

— Ладно... — Айрис растерянно моргает. — Но что ты здесь делаешь?

Точно. Я должен быть в офисе, а не врываться в квартиру ее матери с пистолетом наперевес из-за того, что телевизор работал слишком громко.

— Ты хотела, чтобы я навестил твою мать, и я как раз оказался по соседству. — Я поворачиваюсь к пожилой женщине и слегка склоняю голову в знак приветствия. — Миссис Фаббри, я рад видеть, что вы хорошо себя чувствуете.

Глаза матери Айрис сужаются.

— Любезно с вашей стороны заглянуть, господин Руффо. Не составите ли нам компанию за чашечкой кофе? Я ждала не дождусь возможности познакомиться с мужчиной, которому моя дочь решила посвятить свою жизнь.

Хотя ее тон безупречно вежлив, в нем невозможно не заметить отсутствие тепла и укор в ее голубых глазах. Эта женщина невзлюбила меня с первой секунды.

— Буду счастлив. — Я улыбаюсь и сажусь на единственный свободный стул в комнате.

Серафина Фаббри сверлит меня взглядом, совершенно не заботясь о собственной безопасности, несмотря на ее нынешнее состояние здоровья. Годы борьбы оставили очевидный след на ее теле, но каким-то образом тень той крепкой и статной женщины, которой она когда-то была, все еще проступает в ней. Даже при явной потере веса она шире в кости и выше своей дочери, а волосы на пару тонов темнее. Однако сходство в остальных чертах отрицать невозможно. Форма лица. Рот. Нос. Но не глаза. Именно в них их различия наиболее очевидны. И дело не только в цвете их выразительных глаз. Глаза миссис Фаббри — это глаза женщины, которая прошла через слишком многое, извлекла уроки из этого опыта и сохранила болезненные знания глубоко в своем сердце.

Я почти уверен, что она не купилась ни на одно слово из того, что я только что сказал своей жене.

— Эм... — бормочет Айрис, ее взгляд мечется между матерью и мной. — Я поставлю еще кофе, хорошо?

Мой взгляд следует за женой, пока она спешит на кухню, которая представляет собой не более чем три фута столешницы, раковину и пару бытовых приборов. Но и здесь всё блестит от тщательного ухода. Айрис выглядит более чем немного нервной, пока крутится туда-сюда, доставая банку из шкафа и занимаясь кофемашиной.

— Кажется, я помню твоего отца. — Голос моей тещи вырывает меня из моих мыслей. — Он был связан со многими складскими операциями Семьи, не так ли?

— Да, — отвечаю я, не отводя взгляда от жены. Я всё еще не до конца стряхнул с себя остатки страха, охватившего меня, когда услышал тот крик.

— А чем занимаетесь вы, господин Руффо? Айрис говорит мне, что вы управляете очень успешной транспортной компанией, но, видите ли, я полагаю, что это нечто большее. Что-то теневое, вероятно. В последнее время у моей дочери выработалась неприятная привычка лгать мне ради моего же блага.

— Мам! — шепотом кричит Айрис. — Пожалуйста!

Продолжая смотреть на жену, я принимаю чашку с кофе, которую она мне протягивает, и только когда она садится обратно на диван, я позволяю своему вниманию переключиться на ее мать.

— Я инвестирую в различные проекты.

Серафина одаривает меня скупой улыбкой.

— Айрис, дорогая. Не могла бы ты сходить к миссис Сото на шестой этаж и одолжить ее тонометр?

— Зачем? — вскакивает Айрис. — Ты плохо себя чувствуешь? Мне вызвать медсестру или отвезти тебя в больницу?

— Я в полном порядке. Врач настаивает, чтобы я продолжала вести записи своих жизненных показателей, а мой тонометр в последнее время глючит.

— Почему ты не сказала мне, мам? Ты уверена, что всё в порядке?

— Абсолютно.

— Хорошо, я скоро вернусь.

Пространство такое тесное, что, проходя мимо меня, Айрис задевает рукой мою руку. И даже это случайное прикосновение, продлившееся меньше доли секунды, заставляет все мои нервные окончания вспыхнуть огнем.

— Тео, — начинаю я звать, когда Айрис открывает дверь квартиры, но он уже следует за ней по коридору.

Прежде чем дверь закрывается за ними, моя жена бросает панический взгляд через плечо в нашу сторону. В ее янтарных глазах ярко горят бесчисленные тревоги, и я ощущаю каждую из них как удар под дых. Неужели она верит, что я могу причинить вред ее матери?

Серафина откидывается на спинку дивана, и ее ястребиный взгляд снова упирается в меня. Она изучает меня почти целую минуту, прежде чем заговорить.

— Вы мне не нравитесь, господин Руффо.

— Адриано, пожалуйста.

— Вы мне совершенно не нравитесь, Адриано.

— Я заметил, — вежливо говорю я и склоняю голову в знак признания. — И, учитывая освежающую честность этого разговора, я скажу прямо. Мне, черт возьми, плевать.

В глазах моей тещи мелькает удивление.

— Понятно. Хорошо. Раз уж мы говорим открыто, позвольте спросить снова. Чем вы на самом деле занимаетесь для Семьи?

Я улыбаюсь. Женщина может и выглядит хрупкой, но она проницательна.

— Я контролирую средства, способы и маршруты транспортировки наркотиков, и делаю это не только для бостонской коза ностра, но и от имени большинства синдикатов, действующих на Восточном побережье и по всему Среднему Западу.

Если мой ответ удивил ее еще больше, она не подает виду.

— Поэтому-то у вас и есть люди, которые следуют за моей дочерью, куда бы она ни пошла?

— Они у меня есть, потому что я не стал бы рисковать тем, что принадлежит мне.

Взгляд, которым она меня одаривает, полон чистого яда.

— Не смейте говорить о моем ребенке так, словно она вещь, которой вы владеете. Она свет и доброта. Милая, самоотверженная душа, которую нужно беречь. Лелеять. Обожать. Я чертовски хорошо знаю, что она пожертвует всем в своей жизни ради людей, которых любит. Поэтому я хочу знать... Что вы пообещали моей дочери, чтобы заставить ее выйти за вас замуж?

Я приподнимаю бровь.

— Может, я и старею, но не глупа. И я знаю свою девочку гораздо лучше, чем она думает. Это была моя операция, медицинские счета? Вы оплатили всё, да?

— Да.

— Ох, моя глупая, глупая девочка. Я знала, что эта история о благотворительном фонде, выбравшем меня своим главным подопечным, была полной чушью. — Она качает головой. — И вы! Что за человек шантажом заставляет женщину выйти за него замуж?

— Человек без принципов, уверяю вас.

— Беспринципный и подлый, без сомнения. Моя дочь заслуживает лучшего, чем такие, как вы.

— Не могу не согласиться. Но она моя, и если кто-то попытается отнять ее у меня, то столкнется с мгновенными и крайне неприятными последствиями.

Серафина склоняет голову набок.

— Кто-то?

— Даже вы.

Тишина наполняет крошечную квартиру, пока моя теща смотрит мне в глаза. Она не отводит взгляда, словно ищет доказательства того, серьезен я или нет. И я позволяю ей это. Показываю свою абсолютную убежденность в том, что говорю. Если она думает, что сможет удержать мою малышку Айрис вдали от меня, я задушу ее голыми руками.

— Вы чудовище, — наконец говорит она.

— Разве мы все не таковы? В той или иной степени? Разве вы не стали бы убивать, чтобы защитить Айрис от беды? Уложили бы любого ублюдка, который ей угрожает?

— Не моргнув глазом. А вы?

— Запомните мои слова и запомните их хорошо. — Меня охватывает ярость оттого, что эта женщина думает, будто я позволю моей малышке Айрис пострадать, пока я рядом. — Я. Уничтожу. Весь. Мир. Лишь. Бы. Она. Была. В. Безопасности. И я умру прежде, чем потерплю неудачу. Это не обещание, а гарантия. — Я откидываюсь назад, перекидывая руку через спинку дивана, затем беру себя в руки, чтобы мой тон звучал более нормально. — Но ради спора — да. Если кто-то и попытается, он умрет. В конечном итоге.

— В конечном итоге? — фыркает она.

— Да, в конечном итоге. Потому что сначала этот жалкий ублюдок узнает, каково это — существовать в виде бесполезного куска плоти и жидкостей. Я сломаю каждую чертову кость в его теле. Медленно, не торопясь. Днями. Я превращу его руки и ноги в серпантин, а органы — в дырявое месиво. Этот урод умрет, захлебываясь собственной кровью. — Я делаю глоток кофе. — Но прежде чем я позволю ему кануть в небытие, он поймет один неоспоримый факт. И это именно то, где он ошибся в жизни. Дыша одним воздухом с моей женой. А затем я сделаю всё это снова. Но на этот раз с его семьей. Его друзьями. Даже с его чертовым портным, если он у него есть. Суть в том, что они умрут. Но это не будет быстро или безболезненно. — Наклонившись вперед, я пригвождаю свою тещу взглядом. — Вы не обязаны меня любить. Можете считать меня чудовищем. Но знайте... Любой, кто посягнет на мою жену, любой, кто хотя бы подумает о том, чтобы навредить хоть одному волоску на ее голове... Они будут не просто замучены и убиты. Они будут стерты с лица земли.

— Понятно. — Она откидывается на подушки дивана, и на ее губах играет странная, удовлетворенная улыбка. — Вам стоит заходить почаще.

Мои брови ползут вверх.

— Уже передумали насчет меня?

— Напротив. — Ложка скребет по стенкам чашки, пока она помешивает кофе, опустив глаза. — Айрис считает, что ее отец погиб при исполнении. Такова была официальная версия событий. На самом деле его убили в отместку за то, что он выпотрошил другого члена Семьи, который пытался изнасиловать меня, когда я шла домой. Дон Веронезе однако восстановил справедливость, наказав убийцу моего мужа. За короткое время было пролито много крови. — Она поднимает взгляд от чашки и смотрит прямо мне в глаза. — Возможно, в мире, полном холодных, безжалостных чудовищ, самое безопасное место для моей дочери — в сердце самого подлого чудовища.

* * *

Айрис

— Черт, — бормочу я, сломя голову сбегая по лестнице и прижимая к боку тонометр, пока следом за мной идет моя неизменная тень, Тео.

То, что должно было занять от силы пару минут, растянулось почти на четверть часа. Миссис Сото обожает поболтать. Она прелестная старушка, и обычно я с удовольствием провожу с ней время, любуясь ее новыми творениями с курсов гончарного мастерства, но только не сейчас! Не когда Адриано остался внизу, наедине с моей матерью. И рассказывает ей бог весть что. Например, что он никогда не звал меня замуж. Что мы даже не встречались. Что все мои россказни о романтических ужинах — сплошная выдумка! Или (мне даже думать об этом страшно), что он довел человека до самоубийства, лишь бы достать ей новое сердце. Она такого не выдержит. Точно не выдержит.

Я уже почти жду, что сейчас с улицы донесется вой сирены скорой, и парамедики выкатят маму на каталке, но, достигнув площадки четвертого этажа, вижу совершенно пустой коридор. Хотя это еще ровным счетом ничего не значит. Мой желудок сжимает от страха, когда я несусь к маминой двери и врываюсь внутрь.

— Прости! Миссис Сото просто обязана была показать мне вазу, которую она... — Я как вкопанная замираю посреди комнаты. — Мам? Где Адриано?

— Ему пришлось уехать. Какие-то срочные дела, — пожимает она плечами.

Я тяжело опускаюсь рядом с ней на диван и впервые за долгое время делаю полноценный вдох. Мама не выглядит ни напряженной, ни взволнованной. Более того, на ее губах играет легкая ухмылка.

— Так, эм... о чем вы с ним говорили?

— Ни о чем конкретном.

Слава богу. Тиски паники, сдавившие грудь, слегка разжимаются. Я ставлю тонометр на приставной столик и бессильно утопаю в не слишком ровных подушках.

— И, эм... какое он на тебя произвел впечатление?

— Говорит он складно, и, судя по тому, что он сказал, у него отличное образование. Да и манеры приятные.

Ага. Значит, здесь был тот, другой Адриано. Тот, которого видит весь остальной мир. Это хорошо.

— Так, эм... раз уж тебе выпал шанс провести с ним время, он тебе... ну... понравился? Тебе теперь спокойнее за мой выбор?

— Хм... — Она берет чашку кофе с подноса на столике перед диваном и медленно, нарочито помешивает напиток, не сводя с меня немигающего взгляда. Почти минуту звон чайной ложки о стенки чашки остается единственным звуком в комнате.

— Прошло немало лет с тех пор, как я вращалась в кругах коза ностра, Айрис. Но дон Веронезе обожал закатывать грандиозные приемы и созывать всю верхушку бостонской Семьи, и я вряд ли скоро забуду то окошко в их мир, которое мне это давало. И хотя прошло много времени, твоего Адриано я на тех вечеринках помню.

— Правда? — Я подаюсь вперед. — Каким он был?

— Всегда держался в стороне, такой крупный, молчаливый тип. Дела Семьи или светские беседы его, казалось, вообще не интересовали, зато он с удовольствием обсуждал фондовый рынок или прочую скучную деловую чушь с любым, кто оказывался рядом. Знаю я это лишь потому, что дон В. частенько просил меня приготовить для приема что-нибудь особенное. Что-нибудь, чем можно было бы завлечь Адриано Руффо, так он мне говорил. Одному богу известно зачем, ведь этот человек никогда не притрагивался к моим блюдам. Честно говоря, я вообще не припомню, чтобы он когда-либо ел на тех вечеринках. И всё же еду он хвалил всегда, но, скорее всего, просто потому что так полагалось.

— Очень похоже на Адриано, — шепчу я.

— Да. Он всегда производил впечатление человека безупречной культуры. Сплошной лоск и самоконтроль. Костюмы, сшитые на заказ, безукоризненные манеры. Никогда не повышал голос и не ввязывался в стычки, которых на тех приемах всегда хватало. Но если честно, выглядел он так, словно ему было совершенно на всё плевать. Даже на смерть. Он присутствовал на том новогоднем приеме, когда убили брата Зары и Неры. И пока большинство гостей билось в истерике, а помогать бросились лишь единицы, Адриано даже не сдвинулся с места. Продолжал пить шампанское, наблюдая за происходящим, но оставался совершенно отстраненным, словно само существование окружающих ничего для него не значило. — Мама смотрит на меня поверх края кофейной чашки, прежде чем продолжить. — Не думаю, что за эти годы он сильно изменился. И я бы никогда не пожелала своей дочери связать жизнь с тем, кто совершенно не способен на заботу. Никогда бы не подумала, что тебя может потянуть к такому мужчине. К человеку, который возвышается над окружением, словно айсберг над темными, холодными водами. К тому, кому не нужен никто и ничто.

Чайная ложка замирает.

— По крайней мере, так мне казалось. А теперь расскажи-ка мне, что в своем муже видишь ты?

Под маминым изучающим взглядом у меня горят щеки. Я делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать нужные слова. То, что она не знает правды о нас с Адриано, делает эту задачу невыносимо сложной.

Я и сама не уверена, что до конца понимаю собственного мужа, не говоря уже о том, чтобы объяснить его матери. И хотя я знаю об Адриано куда больше других, огромная его часть по-прежнему скрыта от посторонних глаз.

Тот мужчина, за которого я вышла замуж и с которым живу, в точности такой, как она описала. Безжалостный. Холодный. Черствый. Буквально вчера я услышала, как он по телефону приказал кому-то избавиться от одной из компаний в своем портфеле, потому что те не дотягивали до его показателей. Будучи натурой любопытной, я тут же вбила в поисковик названную им фирму. Это айтишная компания, и в прошлом месяце они попали в новости: пожертвовали оборудование на десятки тысяч долларов и организовали практические занятия для нескольких сельских государственных школ в нашем регионе.

Но ведь есть и тот, другой Адриано. Мой молчаливый гость, с которым я встречаюсь, скрытая пеленой анонимности. Человек, совершающий удивительные, трогающие до глубины души поступки, которые выходят далеко за рамки добывания дурацких специй или антикварных чайных чашек.

Две недели назад, когда я лежала, распластавшись на обнаженном теле своего мужа в нашей комнате «Аннекса», сразу после того, как он буквально вытряс из меня душу, я рассказала ему о приюте для бездомных, где работаю волонтером, и об их финансовых трудностях. Их лишили финансирования, и заведение оказалось на грани закрытия. Когда я пришла туда в следующий раз, директор восторженно сообщила мне, что с ними связался анонимный благодетель и предложил полностью оплатить содержание приюта и все их программы. А на прошлой неделе я обмолвилась, что к одному из маминых соседей, который держит небольшой магазинчик, где я так люблю покупать фрукты, начала цепляться местная банда. А сегодня утром мама позвонила и рассказала, что эти хулиганы вместе со своими семьями внезапно снялись и уехали в другой штат.

За всем этим стоит Адриано. Я знаю, что это его рук дело, хотя он не проронил ни слова.

Как в одном мужчине могут уживаться две такие разные личности? Тот, кто дома относится ко мне с ледяным безразличием, и тот, кто в темноте так благоговейно касается моего тела, даря мне самое острое наслаждение, которое я когда-либо испытывала.

Кто же из них настоящий?

И как мое сердце может так бешено биться при мысли о каждом из них?

— Я всегда думала, что полюблю хорошего, доброго человека. Того, кто заботится об окружающих, кто ставит чужие потребности выше собственных. Того, кто стремится сделать этот мир лучше, — шепчу я. — Мой муж... не такой, мам. Он творил ужасные, немыслимые вещи. И не испытывает ни малейших угрызений совести. Не думаю, что он когда-нибудь изменится. Любить такого человека — значит идти против всего, во что я верю.

— Дитя мое, любят ведь не только за хорошие поступки. Быть влюбленным зачастую означает любить человека вопреки всему плохому, что он мог совершить.