Айрис

— Это платье просто восхитительно! — восхищенно хлопает в ладоши Рина, и эхо разносится по комнате. — Ты просто сияешь, девочка. Когда ты войдешь, у этих чопорных матрон из коза ностра челюсти до пола отвалятся.

Я закусываю нижнюю губу.

— Ну если ты так говоришь.

— Девочка моя, ты же не серьезно. Ну посмотри на себя! — Она хватает меня за плечи и разворачивает к большому зеркалу на стене.

Фиолетовое платье смотрится даже лучше, чем я помню в бутике. Элегантное, с изящным силуэтом. Расклешенная плиссированная юбка подчеркивает талию, а облегающий лиф с американской проймой и широкими бретелями охватывает шею. Скромно, но при этом стильно и изысканно. И оно заставляет меня чувствовать себя красивой. Но когда я его надевала, меня едва не накрыла паника: я боялась, что порву его или как-нибудь испачкаю. Или что, несмотря на всю красоту и дороговизну этого наряда, гости Адриано сочтут, что я выгляжу в нем нелепо, и я стану посмешищем для всей Семьи. Мысль о том, как они тычут пальцами и хихикают: «Ой, кухарочка играет в леди», — крутилась в голове без остановки.

— Боже, ты похожа на принцессу. — Рина шмыгает носом рядом со мной. — Черт, я сейчас расплачусь. Дай-ка я еще раз поправлю прическу. Туфли готовы?

— Да. — Я указываю на простые босоножки телесного цвета с тонкими ремешками, стоящие в коробке у моих ног. Они прибыли несколько часов назад вместе с остальным моим новым гардеробом из бутика на Ньюбери. Хозяева, видимо, выполнили приказ Адриано в точности, потому что в моей гардеробной уже выросла до потолка гора из коробок с платьями, блузками, юбками, брюками, нижним бельем, обувью и бог знает чем еще, которые только предстоит разобрать.

— Всё идеально, — провозглашает она, в четвертый раз поправляя свободные локоны, струящиеся по моей спине. — Пойду-ка я возьму телефон и проверю, нашел ли наконец дорогу сюда парень Эвелин, который, похоже, путает лево с право. Она раньше писала, что они снова свернули не туда. Как вообще можно заблудиться в огромном поместье на берегу океана, спрятанном за своим волшебным лесом, да? Скоро вернусь.

Дверь закрывается за ней с тихим щелчком, но я все равно вздрагиваю от этого звука. Сегодня я вообще не выходила из своей комнаты, с самого раннего утра, когда вернулась домой после ночи, проведенной в «Аннексе». С моим мужем. Я ужасно боялась встречи с ним. Потому что с его точки зрения я солгала и пошла на встречу с другим мужчиной. Занималась сексом с другим мужчиной. Я изменила. Ведь он не знает, что мне известна правда.

Я до сих пор не понимаю, почему он подыгрывал, зачем продолжал этот фарс.

Что он теперь обо мне думает?

Я поднимаю руку к шее, где все еще виден едва заметный след, который не смог скрыть даже плотный слой консилера. Памятный знак, оставленный его губами. Наверняка он не сможет и дальше притворяться, что прошлой ночью ничего не было. Ему придется поговорить со мной об этом, верно? И тогда мне придется признаться, что я знаю, кто он. Что я нарушила его личное пространство, прочитав его ежедневник. Что я знала, что вчера вечером иду на встречу с ним. Со своим мужем. Что я занималась любовью с ним, а не с каким-то безымянным и безликим мужчиной в «Аннексе».

Стук в дверь прерывает мои лихорадочные мысли как раз в тот момент, когда я тянусь за туфлями. Видимо, Рина уже вернулась.

— Входи.

Дверь открывается, и по комнате разносится звук шагов. Тяжелых. Размеренных. Не Рины.

Мой пульс подскакивает, а сердце срывается в бешеный ритм. Я оборачиваюсь, и мои глаза встречаются с ледяной синевой взгляда моего мужа.

Я стою, прикованная к месту, даже не дыша, пока его загадочный взгляд скользит вверх и вниз по моему телу. К моим босым ногам и снова обратно. Я закусываю губу, ожидая, что он...

— Надеюсь, твоя мать чувствует себя хорошо? — Его лицо лишено каких-либо эмоций, когда он подходит, голос звучит совершенно спокойно и ровно. — Хорошо провела ночь?

— Да, — выдавливаю я.

— Рад слышать. Нам пора выходить встречать гостей. Это те туфли, что ты хочешь надеть?

Туфли? Ох. Я смотрю на босоножки, болтающиеся на моих пальцах.

— Да. Я как раз собиралась...

Он забирает у меня из рук босоножки. Сердце едва не выпрыгивает из груди, когда он опускается на одно колено и обхватывает рукой мою лодыжку. От этого прикосновения по всему телу пробегает разряд электричества. Я знаю, на что способны его руки. До сих пор помню, как благоговейно они скользили вчера по каждому моему изгибу. Их жар перегружает мои чувства, пока Адриано поднимает мою ногу, чтобы надеть босоножку. Я сглатываю, пытаясь взять дыхание под контроль. Безрезультатно. К тому моменту, как он застегивает ремешок на второй туфле и встает, я уже почти задыхаюсь.

— Платье мне нравится. — Его синие глаза впиваются в мои. — Но не хватает завершающего штриха. Капли блеска.

— Я... не думаю, что у меня есть что-то подходящее для такого случая. — Та единственная серебряная цепочка, что у меня есть, вряд ли подойдет к этому наряду, поэтому я решила вообще обойтись без украшений.

— Хм. Повернись.

Я сглатываю, преодолевая ком чувств, застрявший в горле, и поворачиваюсь к зеркалу. Его близость, его прикосновения и при этом притворство, будто между нами ничего не было, рвут мне нервы. В зеркале я вижу, как он лезет в карман и что-то достает. Что-то, что ловит свет и рассылает его сияние вокруг.

— Довольно сдержанная вещь, — говорит он, перекидывая копну моих волос через плечо. Мое внимание приковывается к его отражению: к тому, как он не сводит с меня глаз, как его руки скользят по обнаженной коже на моем затылке, застегивая ожерелье. — Но думаю, оно отлично дополнит твое платье.

Он делает шаг назад, укладывая мои свободные локоны на место.

Мой взгляд падает на новое дополнение к моему наряду. В ложбинке между ключицами покоится подвеска в форме капли, висящая на изящной золотой цепочке, звенья которой напоминают переплетенные узлы. Камень в подвеске не прозрачный, а насыщенного фиолетового цвета — оттенка, который сияет в унисон с моим платьем. Это украшение не бросается в глаза, оно скорее источает тихую роскошь, в отличие от кричащих, вычурных драгоценностей, которые обычно носят женщины из Семьи. Вот только... в нем нет абсолютно ничего «сдержанного».

Изображения этого конкретного ожерелья последние полгода мелькали повсюду. На билбордах по всему городу. В рекламе по телевизору и в соцсетях. Черт возьми, даже на прошлой неделе в новостях был целый сюжет о текущей выставке королевских драгоценностей Европы, где центральным экспонатом коллекции выступала Goccia di Luna. Лунная капля. Предоставленная музею нынешним владельцем, она представляет собой один из крупнейших чистых фиолетовых бриллиантов, изначально принадлежавших Савойскому дому. В мире известно менее двадцати таких камней. В отличие от других цветных бриллиантов, фиолетовые — самые редкие из редких и к тому же крайне хрупкие, их слишком легко повредить при огранке. Из-за этого Goccia di Luna — единственный в своем роде камень, который удалось закрепить в украшении. Это делает ожерелье практически бесценным, поскольку ему просто нет аналогов для сравнения.

И прямо сейчас оно красуется на моей шее.

— Я... я не могу это надеть, — шепчу я, не решаясь даже прикоснуться к нему.

— Тебе не нравится?

— Не нравится? — задыхаюсь я. — Я видела рекламу. И новости. Пожалуйста... Пожалуйста, сними его. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Я не справлюсь, оно слишком драгоценное. Они сказали, что оно... бесценно.

— В каком-то смысле, возможно. Официальной оценки ему никогда не давали. — Его синие глаза встречаются с моими в зеркале, пока он проводит большим пальцем по нежной цепочке на моей шее. — Однако вопрос о его стоимости поднимался около трех десятилетий назад, когда оно еще принадлежало предыдущему владельцу. И ответ, как выяснилось, заключался в том, что ожерелье стоило дороже жизни его единственного ребенка.

Я в шоке отшатываюсь, натыкаясь спиной на грудь Адриано. Как вообще кто-то мог решить, что ожерелье, каким бы ценным оно ни было, стоит дороже чьей-то жизни? Тем более жизни ребенка?

— Кто был предыдущим владельцем?

В зеркале уголки губ Адриано подрагивают, складываясь в странную улыбку. — Мой отец.

Воздух вылетает из моих легких, пока я смотрю на своего мужа, и смысл его слов медленно до меня доходит.

Его отец выбрал ожерелье, а не его?

— Гости начинают съезжаться. — Его обжигающее прикосновение исчезает с моей шеи. — Нам пора идти.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности только что сделанного откровения, он кладет ладонь мне на поясницу и направляет к двери.

— Н-но как же ожерелье? — лепечу я, пока мы идем по коридору, утопающему в цветах.

— Я заверил музей, что верну его через пару дней, чтобы они могли продолжить экспозицию до конца выставки. Если ты, конечно, не против.

— Я?

— Ну, этот оттенок фиолетового совершенно не подходит к цвету моих глаз. — Он открывает дверь, ведущую в фойе. — Эта безделушка твоя, малышка Айрис.

* * *

— Ужасное, ужасное невезение. Возмутительная халатность, — восклицает пожилой господин в коричневом костюме, хлопая Адриано по плечу. — Вы, конечно, засудите эту контору по ремонту кондиционеров. Один только моральный ущерб тянет на миллионы компенсации, вы не находите?

— Уже занимаюсь этим. — Мой муж кивает, берет с подноса проходящего мимо официанта бокал и передает его мне.

Я делаю глоток и тут же осушаю бокал до дна, почти не ощущая кисловатого вкуса лимонада. Такое чувство, будто я застряла в густом тумане и не могу найти выход. Я двигаюсь исключительно благодаря мышечной памяти, не вкладывая в действия ни капли осмысленности. Все мои умственные силы брошены на то, чтобы сдержать панику. Меня до дрожи пугает мысль, что ожерелье соскользнет с шеи и рухнет на пол. И бесценный фиолетовый бриллиант разлетится на миллион крошечных осколков. Не помогает и то, что десятки людей буквально обступили нас и пялились на мою шею, стоило нам с Адриано войти в большой зал. Их внимание лишь подстегнуло мою и без того зашкаливающую тревогу.

Бриллиантовое ожерелье приковало всеобщее внимание, но я благодарна судьбе, что вопросы о нем адресованы в основном моему мужу. Мне перепало лишь несколько дежурных комплиментов и поздравлений, которые я принимала с вежливыми, но невнятными ответами. Пересуды о нашей свадебной церемонии, а теперь и об ожерелье, начинают давить на меня, словно физическая сила. Но больше всего тянет меня вниз именно украшение на шее. Готова поклясться, что фиолетовый бриллиант весит целую тонну. Наверное, из-за той мрачной истории, которой он пропитан.

Уже некоторое время я ломаю голову над тем, что могло сделать Адриано таким безразличным и безжалостным. Что могло уничтожить в нем каждую каплю эмпатии и заботы о других людях? Думаю, сегодня вечером я нашла часть ответа. Даже не зная всех подробностей, того, что он мне рассказал, было достаточно. Отец Адриано заботился о своих деньгах больше, чем о сыне. О своем единственном сыне. Что делает с человеком подобное знание? Разве оно не замораживает его сердце вместе со всеми чувствами?

Та легкая, странная улыбка на лице Адриано, когда он делился этим фактом, до сих пор вызывает у меня мурашки. В его выражении лица не было и намека на грусть. Просто... какое-то странное веселье. Словно поступок отца не стал для него сюрпризом. Словно... это было именно то, чего он ожидал.

Боже мой! Каково это — жить, зная, что ты ничего не значишь для людей, которые должны любить тебя больше всего на свете?

— Тебе следует избавиться от него, — выпаливаю я, сглатывая подступающие слезы.

Мой муж прерывает разговор с господином в коричневом костюме на полуслове и поворачивается ко мне.

— Избавиться от чего?

Я смотрю на него, встречаясь с тем пронзительным синим взглядом, что устремлен на меня из-за стекол очков.

— Подари его музею. Пожертвуй. Отдай. Неважно. Просто... избавься от него.

Его брови ползут вверх.

— Я не имею привычки просто так избавляться от чужих вещей.

Я закусываю нижнюю губу. Меня не волнует его стоимость. Я и сама не до конца понимаю, почему это кажется таким важным, но всё внутри меня кричит, что Адриано должен избавиться от этой вещи. Я просто знаю, что он должен.

Протянув руку, я хватаю его ладонь и сжимаю.

— Пожалуйста.

— Ах, женщины. — Гортанный смех мужчины в коричневом костюме гремит между нами. — Вечно находят способ разлучить нас с нашими деньгами. Что она просит вас отдать? Картину, которая ей не нравится? Уродливый ковер, не вписывающийся в ее стиль?

— Goccia di Luna, — отвечает мой муж, и его ледяные глаза пронзают мои.

Смех мужчины переходит в почти истерический хохот.

Адриано игнорирует его.

— Но оно твое, малышка Айрис. — Он сжимает мою руку в ответ. — Единственное в своем роде. Бесценное. Зачем тебе отдавать его?

Я могла бы сказать ему правду. Могла бы признаться, что не хочу, чтобы ему напоминали о болезненном прошлом, связанном с этим ожерельем. Каким бы равнодушным он ни казался к тому, что с ним случилось, каким бы хладнокровным ни был сейчас, я уверена, что раньше он не был таким. Но... если я скажу ему это, он наверняка мне откажет. Я уверена в этом на сто процентов. Я давно пытаюсь разгадать головоломку по имени Адриано Руффо, и, хотя у меня до сих пор нет всех деталей, я начинаю видеть общую картину.

— Цвет, — говорю я вместо этого. — Он тоже не подходит к моим глазам.

Кривая улыбка приподнимает уголок его губ, на мгновение преображая выражение лица. Но она исчезает слишком быстро, чтобы я успела его прочитать. За линзами его глаза слегка прищуриваются, словно на поверхность их ледяной глубины поднимается какое-то незнакомое чувство. Он отворачивается, возобновляя разговор с мужчиной в коричневом костюме. Полагаю, колебания на фондовом рынке важнее, чем попытки принести его душе хоть немного покоя.

Да, это, наверное, была глупая идея. Кто вообще просит избавиться от бесценного камня?

И все же Адриано не выпускает мою руку.

И я позволяю ее теплу меня успокоить.

Мой взгляд скользит по толпе в надежде заметить Эвелин или Рину, которые обе куда-то пропали после того, как пошли за закусками, когда знакомый пронзительный голос справа заставляет меня вздрогнуть.

— Вот ты где, Айрис! — в голосе Лукреции нет резкости, которую она обычно приберегает для меня. Вместо этого ее голос сочится приторной сладостью, когда она подбегает и цепляется рукой за мою. — Ох, прошло столько месяцев! Ты выглядишь просто потрясающе. Слушай, я как раз говорила Микаэле, что мы просто обязаны привлечь тебя к нашему комитету по организации Нового года. Теперь ты одна из нас, в конце концов. Мы тут подумали, что могли бы...

Я смотрю на свою сводную сестру, которая одаривает меня улыбкой и продолжает сыпать планами, которые они с подругами строят для главной вечеринки Семьи в конце года. В ней нет и намека на то высокомерие, которое так часто обрушивалось на меня все эти годы. И все же, пока она говорит, в моей голове всплывает каждая гадость, которую она мне сказала, каждая ядовитая ухмылка, которую она мне дарила. То презрительное фырканье, когда она велела мне стереть грязь с ее туфли, почему-то ранит меня сейчас еще глубже. Потому что наконец я понимаю, что за этим стояло. Это было направлено не лично против меня, а против того, что я олицетворяла. Против низшего класса людей. Того, кто ниже ее. Против унижения, через которое не должен проходить ни один человек. Разве она не так же обращалась с моей матерью, когда сталкивалась с ней в доме Веронезе? Мама никогда не упоминала, но у меня такое чувство, что Лукреция поступала именно так.

— Мисс Сакконе, — перебиваю я ее восторженную тираду. — Прошу покинуть мой дом.

Лукреция осекается на полуслове и смотрит на меня широко распахнутыми, шокированными глазами. Краска ползет по ее щекам, пока ее взгляд мечется от меня к Адриано, который прервал беседу с другим мужчиной и полностью повернулся ко мне.

— Вон, — рычит он низким, угрожающим голосом. Я никогда не слышала, чтобы он использовал такой тон на публике.

Моя сводная сестра морщится. Она разворачивается на каблуках и поспешно уходит, растворяясь в море гостей.

— Мы закончим наше обсуждение в другой раз, Франко. — Адриано отпускает собеседника, не сводя глаз с меня. — Что она тебе сказала?

Выражение, омрачающее его лицо, откровенно свирепо. И у меня такое чувство, что если я скажу ему правду, он сделает что-то ужасное. Что-то чудовищное, чтобы причинить боль Лукреции.

— Ничего, — наконец выдавливаю я.

Медленно, очень медленно он наклоняется, пока его лицо не оказывается в паре дюймов от моего.

— Я узнаю.

— Пожалуйста, не надо.

Гул и голоса вокруг нас стихают. Краем глаза я замечаю, что люди с огромным интересом наблюдают за нами, их взгляды прикованы к руке Адриано, которая все еще сжимает мою.

— Мистер и миссис Руффо! — восклицает за нашими спинами восторженный голос. — Здравствуйте!

Улыбающийся пожилой мужчина заглядывает между нами из-за плеча моего мужа. Его белые волосы до плеч зализаны назад, должно быть, с использованием неприлично большого количества геля. Его шелковый черный галстук-бабочка сидит на воротнике слегка набекрень.

— Простите, что прерываю, дорогой мой Адриано, но снаружи, похоже, небольшой переполох. Кажется, ваша собака изо всех сил пытается прогрызть шины на машинах ваших гостей, а ваша охрана никак не может ее угомонить. — Он широко улыбается, в его глазах светится тепло.

Пальцы Адриано разжимаются, выпуская мою руку. Он выпрямляется и делает шаг в сторону.

— Айрис, это доктор Бартоломью Шоу.

— Так рад наконец познакомиться с вами, прекрасная леди. — Доктор Шоу хватает мою протянутую руку и трясет ее обеими своими. — Адриано, вам правда стоит выйти и разобраться с этим бедламом. Я с удовольствием развлеку вашу прекрасную жену, пока вас не будет.

Мой муж одаривает мужчину многозначительным взглядом, прежде чем снова переключить внимание на меня.

— Я вернусь через минуту. Не позволяй Барти слишком глубоко забираться тебе в голову. Он не сможет удержаться.

Я провожаю мужа взглядом, пока он пересекает зал, полный гостей, направляясь к парадной двери дома. Хотя все вокруг вернулись к оживленным беседам и снова наслаждаются напитками и закусками, я замечаю, как они подсознательно расступаются перед Адриано, продолжая при этом улыбаться и махать ему. Словно их первобытные инстинкты распознают опасного хищника в их среде. И все же они предпочитают верить только тому, что видят их глаза.

Почему я единственная, кто видит его насквозь? Или я единственный человек, которому Адриано позволил увидеть себя настоящего? Смогу ли я когда-нибудь найти этот кусочек головоломки? Признает ли он когда-нибудь, какое место я занимаю? Вписываюсь ли я в мир Адриано, или я здесь лишь временно? Время покажет, раз уж мой муж предпочитает хранить молчание.

— Прошу, не обращайте внимания на его слова. Ни один психиатр не посмеет забираться кому-то в голову без разрешения, — восторженно щебечет рядом со мной доктор Шоу. — Пойдемте посмотрим, какие угощения предлагают? Я умираю с голоду.

— Конечно. — Этот мужчина совсем не похож на психиатра. И уж точно не похож на того, с кем Адриано мог бы дружить, но их обмен репликами определенно звучал именно так. — Откуда вы знаете моего мужа?

— О, мы знакомы сто лет! Случайная встреча, и полностью по моей вине. Я оказался не в том месте и не в то время. Или... в том месте и в то время. Зависит от точки зрения. — Он останавливается перед столом с закусками и начинает наполнять тарелку разнообразными изысканными канапе. — И говоря о точках зрения... не мог не заметить, что на вас надета великолепная Goccia di Luna. Это самое ценное достояние семьи Руффо вот уже почти век.

— Надеюсь, это уже ненадолго.

— Что? Адриано подумывает с ним расстаться? Не могу представить, чтобы он отдал его за что бы то ни было.

— Я думала, он мог бы рассмотреть возможность подарить его музею, — бормочу я и добавляю, скорее для себя: — Иногда лучше отпустить прошлое.

Доктор Шоу, кажется, захлебывается воздухом, а затем несколько раз кашляет, прочищая горло.

— Дорогая Айрис, — выдыхает он. — Я оптимист еще тот. Но даже мой уровень оптимизма не может убедить меня в том, что определенные вещи когда-либо изменятся.

Я смотрю через весь зал, и мой взгляд мгновенно находит высокую, широкоплечую фигуру, прислонившуюся к стене у парадной двери. Наблюдающую за мной. Даже несмотря на яркий свет хрустальных люстр, заливающий всё вокруг сиянием, пространство вокруг моего мужа кажется погруженным в тень.

— Вы, наверное, правы, — шепчу я.

* * *

Адриано

— Я сделал несколько звонков, сэр, — докладывает Брамс, занимая место рядом со мной. — Ваши подозрения подтвердились. Лукреция Сакконе — единокровная сестра вашей жены. У них общий отец. Но поскольку мисс Сакконе сменила фамилию еще полтора десятка лет назад, при первичной проверке ее биографии этот факт не всплыл. Приношу извинения за оплошность.

— Завтра же с утра на моем столе должно лежать абсолютно всё, что только можно раскопать на семейство Сакконе.

— Разумеется. Что-нибудь еще?

— Начинай прорабатывать план, как уничтожить каждый аспект жизни Лукреции Сакконе. Всё: от трастового фонда, который ей учредил отчим, до докторской степени, которую она якобы защитила. Мне плевать, придется ли тебе выследить каждого ее профессора и сфабриковать улики, доказывающие, что ее диссертация — плагиат. Просто сделай это.

— Понял. В какие сроки это нужно реализовать, сэр?

Я скольжу взглядом от лица жены к следу на ее шее, который она тщательно замазала косметикой. К метке, которую я оставил на ее коже прошлой ночью. Метке, оставленной ее любовником. Метке, которую она так старалась скрыть.

— Два месяца, — отвечаю я. Этого времени хватит, чтобы моя малышка Айрис ни о чем не догадалась. Чтобы она не заподозрила, что за грядущим крахом ее сводной сестры, да и всего семейства Сакконе, стою я.

Моя жена, может, и не держит зла на Лукрецию Сакконе, но мне ее благородство не присуще. Я слишком хорошо помню боль и отчаяние в голосе Айрис, когда она рассказывала своему гостю об отношениях со сводной сестрой. Наверняка она тогда сдерживалась, не желая вываливать весь негатив и выставлять истинную сущность своей родственницы напоказ. За что Лукреция Сакконе и вся ее семья сейчас сполна заплатят. И если Айрис когда-нибудь догадается, что это моих рук дело — крах людей, причинивших ей боль, — пусть так. Вряд ли это худшее, что она обо мне знает.

Брамс кивает и удаляется. Я остаюсь один на один со своими мыслями и продолжаю наблюдать за женой, пока она беседует с Барти. Снова и снова прокручиваю в голове каждое мгновение нашей ночи. Каждое прикосновение. Каждый тихий стон. То, как она запрокидывала голову в момент экстаза, вскрикивая от наслаждения. Для него.

Обладай я хоть каплей самоуважения, то сжег бы этот чертов клуб дотла в ту же секунду, как только она сегодня утром оттуда ушла. Стер бы с лица земли место ее измены. Разнес бы его по кирпичику, чтобы у нее больше не возникло соблазна туда вернуться.

Да и чтобы меня самого не тянуло туда вернуться.

Вместо этого я опускаю руку в карман и достаю телефон.

И набираю номер Мэгги.