Адриано

Кабинет доктора Бартоломью Шоу

— Знаете, я никогда не был большим поклонником свадеб. — Кресло Бартоломью протестующе скрипит, когда он откидывается на спинку. — Может, из-за толпы. Но ваша мне действительно понравилась. Поистине великолепное торжество.

— Церемония закончилась чертовой катастрофой, и ты это прекрасно знаешь, — рычу я.

— Но все равно было красиво. Очень элегантно и на высшем уровне. Жаль, конечно, что под конец все заволокло дымом, а гости в панике падали друг на друга. Спорим, весь город будет это обсуждать еще долго.

Я прищуриваюсь.

— Ты, черт возьми, издеваешься надо мной, Барти?

— И не посмел бы! — Он вскидывает руки ладонями наружу в защитном жесте. — Просто мне кажется странным, что ваши люди никак это не предотвратили. Хотя, думаю, это логично. Ведь это был сбой в системе кондиционирования, верно? Не бомба же.

— На самом деле это был саботаж. И команда, которая могла бы это предотвратить, провалилась. Поэтому я лично разобрался с идиотом, который ими руководил.

— А... понятно. И ты... — он проводит ребром ладони по горлу, —...ну, ты понял?

— Разобрался.

— Лично?

— Его халатность подвергла опасности мою жену. Разумеется, я сделал это сам.

— Давайте на секунду остановимся на этом. Как на вас повлияла сама возможность того, что ваша жена пострадает? Что вы почувствовали?

Ярость. Панику. Чертов страх. Абсолютное бессилие!

— Недовольство. — Я пожимаю плечами. — Моя реакция не имела к ней никакого отношения. Я просто не терплю ошибок.

— Понятно. Итак, после выброса адреналина, этих эмоциональных американских горок... вы обсудили случившееся? Или, — он многозначительно подмигивает, играя бровями, — может, переключились на что-то другое? Возможно... на более интимную тему?

— Нет. Я уже говорил, наш брак платонический.

— Да, но разве вас совсем не тянет? Ей ведь тоже может быть интересно.

— Не тянет, — ворчу я, слишком ярко вспоминая свой чертов каменный стояк в тот вечер. — Ни в малейшей степени.

— Правда? Странно. Ваша жена — очень красивая женщина. Что, судя по всему, заметили большинство других мужчин на свадьбе.

Перед глазами встает красная пелена, и я впиваюсь в подлокотник с такой силой, что обивка жалобно скрипит.

— Конечно, с их-то элитарными замашками они раньше, наверное, и не обращали на нее внимания. Обслуживающий персонал, и все такое. Но теперь-то они наверняка заме...

— Кто? — реву я. — Кто, черт побери, пялился на мою жену? Опиши мне каждого ублюдка!

— Эм... ну... был парень в бабочке. Я видел, как он буквально пожирал ее глазами.

— Половина мужчин на церемонии была в бабочках, Бартоломью! Давай конкретику!

Он пожимает плечами.

— Простите, Адриано, но зрение уже не то. — Он на секунду задумывается, и тут его брови ползут вверх. — О, был один парень. Молодой, симпатичный. Казалось, он просто загипнотизирован видом вашей прекрасной Айрис. По-моему, он был в темном костюме. А еще один видный мужчина, лет тридцати пяти-сорока. Он тоже не мог оторвать глаз от вашей потрясающей невесты. Кажется, он сидел в четвертом ряду.

— Четвертый ряд, левая сторона? — огрызаюсь я. Там сидел Донато со своей семьей. Описание точно подходит племяннику Донато.

— Я уверен, что в четвертом. Или, может, в пятом? Стоп, он мог быть и в третьем. И, возможно, он был чуть моложе, чем я помню. Лет двадцати с небольшим, наверное. Я мог перепутать его с тем блондином, который стоял возле...

— Еще какие-нибудь «конкретные детали» есть? — перебиваю я. Челюсть ноет оттого, как сильно я стискиваю зубы, слушая бесполезные описания всех тех мужиков, что, оказывается, пускали слюни на мою жену.

— Не-а, простите. — Он ухмыляется. — О боже. Кажется, я вас расстроил. Я не ожидал, что вы приревнуете. Особенно после того, как вы уверяли меня в своем равнодушии к девушке и рассказывали об условиях вашего брака.

— Я не ревную. Но она моя жена. Уже из принципа я не должен терпеть, чтобы другие мужчины пялились на нее.

— Да, конечно. Понимаю. Но вы же не слепой. Должен согласиться, что ваша жена очень желанна. Вас может не интересовать ее личность, но разве вы не чувствуете физического влечения? Хотя бы слабого?

— Нет. Я никогда не позволяю плотским инстинктам брать надо мной верх.

— Правда? Это весьма похвально. А что насчет нее? Она как-то показывала, что вы ее привлекаете?

— Нет.

— Ты уверен?

Я стискиваю зубы.

За эти годы я встречал немало женщин, которые с радостью бросались к моим ногам. Демонстрировали свои тела. Пытались затащить меня в постель. Власть и деньги — мощные магниты, так что я хорошо знаком как с откровенными, так и с завуалированными техниками флирта прекрасного пола. Многообещающие взгляды. Якобы случайные прикосновения. Даже прямые предложения трахнуться. Я знаю, как выглядит женщина, когда она заинтересована во мне. Или в том, что я могу ей предложить. Но выражение глаз моей малышки Айрис, пока она слушала мой разговор об идиоте, который хотел сжечь себя в штаб-квартире, было полно абсолютного отвращения.

Не знаю, какой черт дернул меня закончить тот разговор при ней. Или вести себя с ней так, как я вел с самого начала. С Айрис я никогда не притворялся. Никогда не опирался на тщательно выстроенный фасад. Она всегда видела меня настоящего. И хотя порой я пытался смягчить углы, уберечь ее от самых гнилых моих черт, она видела меня насквозь. Как никто другой. Я мог бы поступить иначе. Заставить ее думать, что я благороднее, чем есть на самом деле. Оставить ей лучшее мнение о себе. Но не стал. Я хотел, чтобы она увидела того человека. Я хочу — нет, мне нужно, — чтобы моя малышка Айрис знала меня. Плохого. И подлого.

— Я абсолютно уверен, что мою малышку Айрис от меня тошнит.

Его лицо вытягивается.

— Печально. И как это сказывается на вашей повседневной жизни? Прошло уже больше недели со свадьбы.

— В основном мы не пересекаемся. Каждое утро Айрис ездит к матери. А когда она дома, то большую часть времени проводит на кухне, что-то варит или печет. Еще она привязалась к этому чертову псу и часто играет с ним во дворе. — Занятие, за которым я подглядываю из окна своего домашнего кабинета, словно какой-то маньяк. — Я работаю.

— О, она готовит для вас? Как мило.

— Не для меня, — ворчу я. — Она упомянула, что я не держу в доме продуктов, так что я велел экономке забить кладовую и холодильник под завязку. Теперь, думаю, Айрис переживает, что вся эта скоропортящаяся еда пропадет. Иначе какого черта она пахала бы у горячей плиты как сумасшедшая? Вчера она приготовила сальтимбокку алла романа, которую, не знай я правды, то поклялся бы, что привезли из какой-нибудь тратории на пьяцца Навона в Риме. А еще она сделала сицилийскую кассату с марципаном и засахаренной черникой, которая просто таяла во рту.

Глаза Барти расширяются до размера обеденных тарелок.

— Вы и правда ели ее стряпню?

Я пожимаю плечами.

— Она не любит выбрасывать еду. Вот я и скрепя сердце превратился в мусорный бак.

— Как это... заботливо с вашей стороны. Так вы хотя бы едите вместе?

— Не-а. Я уезжаю на работу до того, как она утром выходит из своих комнат, а когда возвращаюсь, она следит за тем, чтобы не оказаться ни в одной из общих зон. И все же она оставляет мне еду в красиво подписанных контейнерах в холодильнике, с моим именем на них. — Что-то сжимается у меня в груди. Моя жена считает меня одним из самых ужасных людей на свете, но все равно готовит для меня. Зачем она это делает?

— То есть вы вообще не проводите время вместе.

— Более или менее.

— А что в этом «менее»?

— Пока этот псих на свободе, ей небезопасно покидать поместье. Поэтому когда она едет в город, я еду за ней.

— Я думал, у вас и так приставлена к ней охрана, еще до свадьбы. Что-то изменилось?

— Нет. По-прежнему пара групп по четыре человека всегда ее прикрывают.

— Угу. — Док вытаскивает ручку из стаканчика на столе и начинает постукивать ею по подбородку. — Неужели восемь вооруженных и профессионально обученных мужчин недостаточно?

— Девять. Ее водитель — бывший спецназовец. — Этот чертов стук начинает действовать на нервы. — К тому же я предпочитаю действовать наверняка. Будет не очень хорошо, если моя вторая жена тоже окажется мертвой.

— Да, конечно. Итак, если взрыв в церкви был актом саботажа, как думаете, это мог быть ваш рифмоплет?

— Возможно. Трудно понять его мотивы. Чем больше я думаю о его побуждениях, тем меньше все это имеет смысла. Долгое время он фокусировался на моем бизнесе. Это заставило меня думать, что это конкурент, может, кто-то с личными счетами. Но потом случилась история с номерными знаками, и вмешался другой синдикат. Так что я решил, что это кто-то из враждующей криминальной семьи. Какой-нибудь ублюдок пытается подставить русских, чтобы они напали на один из моих грузов, и разжечь войну между коза ностра и братвой. Вот только... этот чертов рифмоплет вскоре переключился на угрозы Айрис. Что снова не дало мне ни малейшего понятия, кто он и чего хочет.

— Что ж, понимаю, почему вы считаете нужным проявлять бдительность, вплоть до слежки за собственной женой. Но вы не думали о том, чтобы просто сопровождать ее, когда она куда-то едет? Это дало бы вам шанс... не знаю... может, поговорить.

— Я не хочу с ней разговаривать.

— Почему?

Потому что не могу перестать смотреть на ее губы. Или забыть, какими они были на ощупь. Ее вкус. Как ее тело дрожало от моих прикосновений. Мягкость ее кожи. Я едва удержался, чтобы не сожрать ее прямо там, на кухонном столе, в то самое первое утро дома. И все потому что мы... разговаривали.

Месяцы... Месяцы наедине с ней в той комнате «Аннекса», когда я слушал ее мелодичный голос, узнавал ее и ее самые сокровенные тайны, подпадая все глубже и глубже под ее чары. Месяцы медленного погружения в одержимость, когда она трансформировалась и расцветала во что-то иное. Месяцы, когда она была прямо там, на расстоянии вытянутой руки, но к ней было запрещено прикасаться. Потому что я дал обещание.

Отрицание — мощная штука. Не только в плане тренировки самоконтроля, но и как отказ признать правду. Все это время я рационализировал происходящее. Убеждал себя, что искал ее, жаждал ее близости исключительно для того, чтобы унять боль. Ложь. Отговорка, чтобы уберечь свое сердце. Ту ранее игнорируемую мышцу, годную лишь для перекачивания крови. Теперь оно бьется ради нее. Не то чтобы я мог сказать это вслух. Не то чтобы я мог когда-нибудь дать ей знать. Или кому-либо еще, если на то пошло. Я едва могу признаться в этом самому себе.

Но истину не оспорить, потому что теперь она ближе ко мне, чем когда-либо. В моем доме. Моя жена. Наконец-то она моя. Но я все равно не могу к ней прикоснуться. Не смею. Она не хочет меня. Не приветствовала бы моих прикосновений. Она бы предпочла его. Того мужчину, которого считает «хорошим», который делает добрые дела для других. Которому не плевать на людей, теряющих свои дома, или которому важна грусть какой-то старушки из-за разбитой чайной чашки настолько, что он тратит свое драгоценное время на поиски замены. Этого человека не существует. Его никогда не было. Это маска, которую ношу я, а не наоборот.

Наконец-то, я понимаю, что Бартоломью имел в виду, когда говорил, что его мир стал лучше из-за любви к жене. Когда моя малышка Айрис рядом, мой собственный мир больше не кажется пустошью. Она делает все в нем ярче. На голову выше. Землю. Небо. Людей.

Хотел бы я, чтобы она улучшила и меня.

Потому что я влюблен в свою жену, самую чудесную женщину из всех, кого я знаю. Самую невероятную. Самую захватывающую. Но, к сожалению, я все тот же человек. Все такой же жестокий. Безжалостный. Злой. И какие бы добрые дела ни совершал, я делал их ради нее. Только ради нее. Ни для кого больше. Я не способен заботиться ни о ком другом.

И моя малышка Айрис никогда не сможет полюбить такого человека. Никогда не сможет полюбить меня.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — говорю я.

— Хорошо. Как ваши головные боли? Особенно с учетом того, что вы не так много времени проводите с Айрис?

Хуже некуда. Я выживаю исключительно на силе воли и дозах ибупрофена, способных убить лошадь.

— В порядке.

— Правда? Это замечательно!

Мои зубы едва не трескаются.

— Ну? — выпаливает он. — Когда я познакомлюсь с вашим волшебным блокатором мигрени? В конце концов, на свадьбе у нас не было шанса пообщаться лично.

Мои глаза сужаются в щелочки.

— Ты хочешь познакомиться с моей женой? Зачем?

Он вскидывает руки вверх.

— Полегче, парень, без насилия. Мне просто любопытно, действительно ли она такая, как вы ее описываете.

— Как я ее описывал?

— Ну, дайте подумать... Судя по обрывкам информации, которыми вы делились за последние месяцы, я представляю ее как кого-то милого. Тихого. Может, немного пугливого. В целом, в ней нет ничего сверхинтригующего. Я угадал?

В Айрис интригует абсолютно все.

Она самоотверженна. Отдает людям, не ожидая ничего взамен. Даже подарок не примет, если не почувствует, что заслужила его. Что за наивное создание так поступает?

Ты ошибаешься, старик. Сильнее некуда.

— В точку, — отвечаю я.

— Может, я загляну в воскресенье вечером? Вы упоминали перенесенный свадебный банкет, который будет в тот день. У меня даже есть шикарный костюм, который я купил когда-то, но так и не смог надеть.

— Конечно, если хочешь.

— Разумеется, хочу. На самом деле, я в восторге от возможности понаблюдать за вами в естественной среде обитания.

— Следи за языком. Это опасно близко к тому, чтобы назвать меня своей подопытной крысой, Бартоломью.

На его лице расцветает хитрая ухмылка.

— Что поделать? Я люблю жить опасно.

Я фыркаю. Идиот.

Телефон пикает, сигнализируя о входящем сообщении. На долю секунды меня охватывает страх перед очередной эсэмэской от ублюдка-рифмоплета. Но вместо этого я вижу сообщение от Тео: с машиной что-то не так. Тормоза барахлят, а я не могу позволить своей жене ездить на такой.

— Мне пора. — Вставая, я хватаю пиджак. — Ужин в шесть. Я пришлю за тобой машину.

* * *

Айрис

— Вам подсказать, мисс?

Я отдергиваю руку от роскошного фиолетового платья в пол и поворачиваюсь к продавщице, одаривая ее дрожащей улыбкой.

Судя по моему поспешному поиску в Гугле, это один из самых престижных бутиков Бостона. Сказать, что мне было не по себе, когда я переступила порог, — это еще мягко сказано. Я оттягивала эту поездку за покупками, как могла, но с перенесенным на эти выходные свадебным банкетом, на котором будет вся верхушка Семьи, этого было не избежать. Будучи женой Адриано Руффо, я не могу заявиться в вязаном коричневом платье, купленном в секонд-хенде пару лет назад, а это единственное платье, которое у меня есть.

— Да, пожалуйста. — В этих экстравагантных декорациях я чувствую себя не в своей тарелке. — Мне нужно вечернее платье. Что-нибудь простое и, если возможно, не безумно дорогое.

Женщина медленно окидывает меня оценивающим взглядом: начинает с туфель, которые я на днях заказала в интернете, а затем ее осуждающие глаза ползут вверх, задерживаясь на моих неплохих черных джинсах и зеленой блузке, которую я ношу годами и достаю из шкафа только по особым случаям. Точно так же она смотрела на меня, когда я только вошла, прямо перед тем, как едва заметно кивнула другой продавщице. Она бы с тем же успехом могла достать рупор и заорать: «Следить за ней!». С тех пор они обе провожают меня испепеляющими взглядами, словно я вот-вот схвачу что-нибудь с вешалки и пущусь наутек.

— Боюсь, у нас нет того, что вы ищете. — Улыбка на ее безупречно накрашенном лице откровенно снисходительна. — Могу посоветовать вам заглянуть в магазины на Даунтаун Кроссинг?

Я оглядываю бутик, и мой взгляд цепляется за манекены в элегантных платьях и классических костюмах. У большинства нарядов пышные, объемные юбки из шелка или кружева, украшенные изысканными деталями, и, без сомнения, они стоят целое состояние. В таком на ужине я точно чувствовала бы себя белой вороной, но... Я снова смотрю на фиолетовое платье и тянусь к нему.

— Да. Те другие — это для меня перебор. Но вот это...

Рука продавщицы выскакивает вперед и выхватывает вещь — прямо с вешалкой — со стойки раньше, чем мои пальцы касаются фиолетового кружева.

— Думаю, вы меня не поняли, мисс. Наш ассортимент от-кутюр доступен только определенному кругу клиенток. Вам действительно стоит поискать магазин, более подходящий для таких, как вы, и для вашего кошелька.

Я сглатываю и делаю шаг назад, чувствуя себя такой же ничтожной и униженной, как в тот раз, когда Лукреция велела мне стереть грязь с ее туфли.

— Конечно. — Я рассеянно киваю, а в глазах начинает щипать, и зрение застилают подступающие слезы. Я понимаю, что здесь всё безумно дорого, но мне нужно найти подходящее платье. И хотя переживала из-за этого, я взяла с собой солидную сумму денег, заработанных в «Аннексе» — средства, которые удалось отложить после того, как Руффо оплатил мамины счета. — Спасибо за помощь.

Униженная до глубины души, я спешу к выходу, не отрывая взгляда от пола. Тео удалось занять парковочное место прямо у входа, так что, надеюсь, он не будет против отвезти меня куда-нибудь еще. А может, просто поехать домой? Не уверена, что у меня хватит сил продолжать шопинг. Глупо, но я думала, что к этому времени уже привыкну. К тому, что со мной обращаются так, словно мне здесь не место. Всё благодаря богатой практике, которую обеспечила мне Лукреция. Почему сейчас это задевает меня так сильно? Я настолько взвинчена, что буквально врезаюсь в широкую мужскую грудь, которая, кажется, материализовалась из воздуха прямо на пороге.

— Простите, я не... — Я моргаю, уставившись на своего мужа. — Эм... Привет.

Его ледяной голубой взгляд вонзается в меня.

— Что случилось?

— Ничего. — Я опускаю голову и плотно зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам пролиться.

По коже бегают мурашки, когда его палец скользит под мой подбородок и заставляет поднять на него глаза.

— Никогда мне не лги, малышка Айрис. — Подушечка его большого пальца проводит по моей нижней губе. — Что случилось?

— Господин Руффо! — Жизнерадостный голос продавщицы звенит у меня за спиной. Ее тон слаще меда и полная противоположность тому, как она разговаривала со мной. — Так рада снова вас видеть.

— Ну? — настаивает он, игнорируя женщину. — Я жду.

— Я зашла купить платье на воскресенье, — шепчу я. — Но... здесь нет ничего, что мне подошло бы.

— Понятно. — Его палец уходит от моих губ, чтобы нежно сжать подбородок. — Тамара, — говорит он, обращая свой ледяной взор на продавщицу, — по одному экземпляру каждой выставленной здесь вещи, подходящего размера, доставьте моей жене. Запишите на мой постоянный счет.

Краем глаза я вижу, как лицо продавщицы становится белее листа бумаги.

— Вашей... Ох! Понятия не имела. Мне ужасно жаль.

— Уверен, что жаль. Передайте мои сожаления вашему отцу. Весьма прискорбно наблюдать, как столь давнее и уважаемое заведение внезапно объявляет себя банкротом.

— Сэр, я... эм... я не понимаю.

— Вы довели мою жену до слез, Тамара. Завтра вы всё поймете.

Мой муж больше не удостаивает ее взглядом, а его рука перемещается с моего лица на поясницу.

— Идем. Они всё пришлют на дом.

Тишина, сопровождающая нас к двери, висит тяжелым грузом. Словно вес тех испепеляющих взглядов, которыми обе женщины наверняка провожают меня.

Спускаясь по каменным ступеням от магазина к тротуару, я спрашиваю:

— Что случится завтра?

— У твоей машины проблемы с тормозами. — Мы останавливаемся у его лимузина, и он открывает заднюю дверь, полностью игнорируя мой вопрос. — Тео отвезет тебя домой на моей.

— Хорошо. — Я сажусь внутрь роскошного автомобиля и, повернувшись, чтобы встретить его взгляд, повторяю: — Что случится завтра?

— Я уничтожу их бизнес.

У меня отвисает челюсть.

— Ты не можешь этого сделать. Это было простое недоразумение. Ты хоть представляешь, сколько людей могут потерять средства к существованию из-за этого магазина?

— Мне, черт возьми, плевать, и я могу делать всё, что захочу.

— Пожалуйста. Пожалуйста, не будь таким.

Он замирает, его взгляд находит мой и не отпускает.

— Я такой, какой есть, цветочек. И никогда не притворялся иным. По крайней мере, с тобой.

Дверь защелкивается с тихим щелчком. Мгновение спустя машина вливается в оживленный поток.

Нет. Он никогда не скрывал от меня, кто он.

Я откидываюсь на спинку сиденья из мягкой кожи и закрываю глаза, надеясь стряхнуть бушующий внутри вихрь чувств. Они давят на грудь. Тяжелыми камнями ложатся на дно желудка. Одни всё еще коренятся в стыде, которым наградила меня продавщица, так любезно вышвырнув из магазина. Другие отягощены сожалением и виной за то, что из-за моего неумения скрыть правду от мужа могут пострадать обычные работники. Он, очевидно, понял, что со мной случилось в том бутике, и готов обрушить на них свой гнев. Но есть и кое-что еще... То, в чем я не хочу признаваться даже себе.

Это... радость.

Не беззаботное счастье или ликование, а радость, рожденная моментом удовлетворения. Потому что он заступился за меня. Мой муж заявил, что уничтожит этот бизнес, а вместе с ним и привилегированную жизнь этой женщины. У меня нет ни малейших сомнений, что он на это способен и сделает именно так, как сказал. И мне это понравилось. Не сама часть с «уничтожением», конечно. А то, что он сделает это ради меня. Чтобы как-то отомстить за меня. Раньше за меня никогда никто не заступался. Никогда не было никого, на кого можно было бы опереться, чтобы восстановить справедливость.

Но пока я нежусь в тепле этого чувства, в мой разум вторгается образ того бедняги — донора. Адриано каким-то образом убедил его свести счеты с жизнью, чтобы мама получила его сердце. Одна мысль об этом вызывает тошноту. Отвращение. Только презренный человек мог такое задумать. И все же... Несмотря на знание, что он подстроил всё это исключительно для того, чтобы заставить меня подчиниться... Несмотря на полное осознание, что никаких чувств там не было, и лично я никак не была катализатором... Он вроде как сделал это для меня. Организовал смерть человека, чтобы спасти жизнь моей маме. Глубоко, глубоко внутри маленькая частичка моего сердца трепещет.

Господи.

Я качаю головой, пытаясь прогнать эти мысли о моем переменчивом муже. Вытравить чувства, которые он во мне пробуждает. Отрицать истину, потому что принять ее было бы ужасно. Немыслимо. Лицемерно.

Адриано Руффо совершенно плевать на чувства других людей и на то, как его поступки влияют на окружающих — на то, что я ценю превыше всего.

Без угрызений совести он переступал через настоящие трупы ради достижения своих целей — то, что я не могла себе даже вообразить.

Судя по тому, что я видела до сих пор, думаю, он не способен испытывать ни малейшей заботы ни о ком, кроме себя — ни о другом человеке, может, даже о собственном питомце.

Зная всё это...

Как я вообще могла влюбиться в такого мужчину?

Не могла.

Правда же?

* * *

Сверкающая крыша особняка показывается над верхушками деревьев, когда массивные кованые ворота распахиваются, открывая путь по широкой подъездной аллее, вымощенной брусчаткой, к величественному поместью на берегу океана. Я тянусь за сумочкой, но пальцы натыкаются на что-то другое, лежащее на мягком сиденье. Взглянув вниз, я обнаруживаю небольшую книгу в кожаном переплете поверх тонкого ноутбука. Видимо, Адриано забыл их, когда мы пересаживались из машины в машину.

Нерешительно я беру книгу, поворачивая ее в руках, чтобы рассмотреть обложку. Похоже на какой-то дневник. Странно. Я бы никогда не представила своего мужа ведущим рукописный дневник или ежедневник, учитывая, насколько современен и напичкан техникой его корпоративный офис.

И только я собираюсь положить ее обратно, как машину трясет, она с визгом останавливается, и книга выскальзывает у меня из рук.

— Черт.

Впереди, снаружи, раздается сердитый лай. Наверное, Таффи. Хотя раньше он никогда так себя не вел, когда я возвращалась домой. Я тянусь за упавшей книгой, которая приземлилась обложкой вниз на пол машины, раскрывшись. Надеюсь, грязь не попала внутрь. Я поднимаю ее, переворачиваю и стряхиваю пыль или что там могло на нее попасть.

Ага, я была права. Это ежедневник. Дни недели и даты напечатаны крупным красным шрифтом в верхних внешних углах. На страницах аккуратным, разборчивым почерком сделаны лаконичные, точные записи. Интересно. Даже почерк Адриано Руффо такой же застегнутый на все пуговицы, как и он сам.

Я уже стряхнула пыль, когда мой взгляд цепляется за две цифры, обозначающие даты. Слева написано: 18. В правом углу помечено: 21. Кажется, страницы не хватает. Я раздвигаю половинки ежедневника шире, и точно — вдоль корешка идет узкая, неровная полоска, словно страницу вырвали.

Суматоха снаружи достигает нового уровня. Лай Таффи переходит в громкое рычание, а Тео через приоткрытое окно кричит кому-то, чтобы убрали собаку с дороги.

Всё это едва доходит до моего сознания, мое внимание полностью приковано к ежедневнику в моих руках. К жирному, классическому шрифту. К красной, напечатанной цифре даты несколько месяцев назад. К высококачественной бумаге, которая под подушечками пальцев кажется чуть толще обычного листа. Которая поразительно напоминает плотные страницы в клетку, которыми я любовалась по дороге домой после вечеров в «Аннексе». С красными датами в углах. И с днем недели, изображенным снизу. Суббота. Всегда суббота. День, когда я встречалась со своим молчаливым гостем. Страницы, которые тоже были вырваны из ежедневника. Те, на которых были записки для меня.

Это просто странное совпадение. Чистый, легко читаемый курсив Руффо совсем не похож на неряшливые каракули в тех записках.

Я листаю ежедневник, игнорируя записи, сделанные аккуратным почерком, мои глаза прикованы только к датам в верхних углах. Несколько недель подряд страница выходного дня отсутствует. Мои пальцы дрожат, пока я лихорадочно перелистываю книгу в кожаном переплете. Пять пропущенных субботних страниц. Следующие две на месте. Та, что после, вырвана.

Последнее место с отсутствующей страницей заставляет меня замереть. Это не суббота. А страница накануне дня моей с Адриано свадьбы. На предыдущей странице аккуратная запись о повторном звонке кому-то по имени Хатчинсон в Лондоне, а на следующей — субботней — грубо нацарапанный цветок и название собора, где проходила наша церемония. Но ни одна из этих деталей мне не интересна. Ни одна из них сейчас не важна. Важны отсутствующие части.

Пропавшие страницы, особенно последняя.

В ту пятницу вечером, как и во все другие вырванные даты, я встречалась с молчаливым гостем.

Не может быть.

Это... безумие. Я сошла с ума, раз вообще об этом думаю.

Поспешно я пролистываю старательно выведенные записи за прошлую неделю, а затем страницы предстоящих дней и недель, пока не добираюсь до конца книги. Последние листы просто в линейку, отведены для случайных заметок. И они заполнены массой информации.

Неряшливые напоминания.

Едва разборчивый почерк.

Каракули.

С наклоном влево и почти нечитаемые. Где «М» и «Н» выглядят практически идентичными. Где «О» и «А» почти неотличимы. Неровные. Небрежные. С почти злыми, длинными росчерками, перечеркивающими «Т».

Я знаю этот почерк.

И все же я отказываюсь в это верить. Этого недостаточно, чтобы подтвердить дикую идею, захлестнувшую мой разум.

Не окончательное доказательство.

Пока я не вижу нацарапанную заметку в самом низу страницы:

«Чайный сервиз на 6 персон. Примерно 15 лет.

Белый, с изображениями знаменитых европейских достопримечательностей.

Разбита — Эйфелева башня».

* * *

Адриано

— У меня что, вторая голова выросла?

Едва я произношу это, как раздается пронзительный скрип вилки по тарелке — жена выронила приборы и ударилась рукой о стол. Она тут же спохватывается, поднимает их и продолжает есть, не отрывая взгляда от своих каннеллони.

— Нет.

Я прищуриваюсь. С тех пор как я час назад вернулся домой, она ведет себя крайне странно. Во-первых, не пряталась в своих комнатах, как это у нее заведено. Наоборот, я застал ее на ступеньках черного хода: обхватив колени, она отрешенно смотрела на деревья. Стоило мне выйти из машины, как в ее широко распахнутых глазах вспыхнул странный, почти панический блеск. Но едва моя нога коснулась первой каменной ступени, она вскочила и юркнула в дом, не обронив ни слова. После такой встречи я уж никак не ждал, что она выйдет к ужину, однако, войдя в столовую, обнаружил Айрис уже там. А стоило нам сесть за стол, как она принялась украдкой разглядывать меня из-под ресниц, точно перед ней сидел призрак.

— Дело в собаке? — спрашиваю я.

В паре шагов от нас раздается утробное рычание. Я оборачиваюсь и вижу Таффи: пес развалился на полу и не сводит с меня глаз. Тео доложил, что случилось, когда он привез Айрис на моей машине. Чертов пес наотрез отказался уступать дорогу, устроив им тот самый прием, который приберегает исключительно для меня. Он вытворяет этот номер каждый раз, когда я возвращаюсь в поместье. Псина ненавидит меня до печенок и не стесняется это демонстрировать.

— Не-а. — Айрис мотает головой и механически отправляет вилку в рот.

— Ты уверена? Если он тебя пугает, я прикажу персоналу больше не пускать его в дом.

— Таффи спит в моей спальне с первого же дня нашего знакомства.

Я выгибаю бровь.

— Так вот где он пропадает. Я всё гадал, почему этот вредитель перестал лаять по ночам, как раньше.

Айрис кладет приборы и поднимает голову, впиваясь взглядом в мои глаза. В них снова вспыхивает то самое странное выражение, словно внутри нее бушует ураган, который она из последних сил пытается удержать под контролем.

— Я бы хотела сегодня переночевать у мамы, если ты не против?

— Зачем?

— Последние пару дней она сама не своя. Наверное, скучает, но я хочу убедиться, что дело не в чем-то более серьезном. Завтра же с утра приеду обратно.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я и так вижу ее урывками, а мысль о том, что Айрис будет ночевать где-то, кроме нашего дома, приводит меня в ярость.

— Тео отвезет тебя после ужина, а утром заберет, как только соберешься.

— Спасибо.

До конца ужина мы не проронили ни слова. Жена продолжает украдкой бросать на меня взгляды и смотреть на меня так же странно, стоит мне лишь на секунду отвести глаза. Неужели она думала, что я буду держать ее взаперти, словно пленницу, и не отпущу к матери? Неужели в этом кроется причина ее сегодняшнего странного поведения?

Доев, Айрис извиняется и встает из-за стола. Но, направляясь к двери, она замирает совсем рядом со мной. На один долгий вдох она просто стоит, слегка склонив голову в мою сторону, а ее тревожные глаза ищут в моих что-то неуловимое. Затем скороговоркой бормочет «спокойной ночи» и исчезает.

Спустя час я стою у окна своего кабинета и смотрю, как удаляются по аллее красные огни машины, увозящей мою жену. Следом тянется кортеж из трех внедорожников с ее охраной. Я отправил дополнительную группу, чтобы они были моими глазами. Пока я провожаю взглядом угасающие красные точки, уже сейчас ощущая ее отсутствие как физическую боль, в кармане вибрирует телефон. Я жду, пока последние огоньки не скроются из виду, и лишь потом поворачиваюсь к столу, чтобы ответить.

— Добрый вечер, сэр! — бодро звучит в трубке голос Мэгги. — Прошу прощения, если отрываю от дел.

— Что случилось? — рычу я. Она, черт возьми, прекрасно знает, что любые проблемы в «Аннексе» нужно решать с управляющим клуба, а не со мной.

— Я помню, вы говорили, что больше к нам не заглянете, но, учитывая условия эксклюзива, я решила, что лучше поставить вас в известность...

— В известность о чем? — Мое терпение на исходе, а запинки Мэгги стирают его в пыль.

— Ваша девушка только что связалась со мной, чтобы узнать, не хотите ли вы нанести ей визит сегодня вечером.

— Что? — реву я.

Мэгги молчит, только ее сбивчивое дыхание слышно в трубке.

— О-она сказала, что хотела бы встретиться со своим постоянным гостем, — наконец выдавливает она. — Я не стала сразу отказывать, решила сначала посоветоваться с вами. Вдруг вы передумали и всё-таки хотите ее увидеть.

Я сжимаю телефон с такой силой, что корпус вот-вот треснет. Моя жена только что позвонила, чтобы заказать встречу с другим мужчиной. С мужчиной, которого она целовала всего за несколько часов до того, как вышла за меня замуж. С мужчиной, чьи дикие ласки она принимала с восторгом, хотя от одного моего прикосновения на следующий день ее трясло от страха.

Перед глазами встает красная пелена, я пытаюсь выдавить из себя ответ, но не могу вымолвить ни слова.

— Сэр? Сэр, вы меня слышите?

Из горла вырывается дикий рык.

— Передайте ей, что я буду.