Адриано

— Докладывай! — рявкаю я, врываясь в кабинет.

Брамс следует за мной по пятам.

— Периметр безопасен. — Он останавливается у порога, закладывает руки за спину и выпрямляется. — Сэр, хочу извиниться и взять на себя полную ответственность за сегодняшнее.

— Еще бы, черт возьми, ты не был ответственен! — рычу я. — Но ты слишком, черт побери, ценен, чтобы я свернул тебе шею. Мне нужны детали.

— Поместье проверено до дюйма. Дважды. Моя команда также прочесала территорию в радиусе двух миль. Ничего подозрительного. Никаких угроз. Тем не менее я удвоил охрану и отдал приказ стрелять на поражение.

Я киваю.

— Хорошо. А теперь расскажи, какого хрена случилось в церкви.

— Присутствовали только гости из предварительно одобренного списка. Приглашения проверяли на входе. Кроме людей дона, никакого оружия внутрь не пропускали. Никакой подозрительной активности не зафиксировано ни внутри, ни снаружи за два часа до и во время церемонии. — Брамс прочищает горло, слегка меняя позу. — Вчера вечером и сегодня мы тщательно проверили собор на наличие взрывчатки и посторонних. Включая техническое помещение, где находится система отопления и кондиционирования, которая и стала причиной сегодняшнего инцидента.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что следующие слова мне не понравятся.

— Сэр, Макс... эм... у него образование инженера-механика. Он хорошо рассмотрел то, что осталось от системы, прежде чем доложить. И он считает, что в нее вмешивались.

— Считает?

— Он почти уверен. Отключили защитные механизмы, из-за чего произошло критическое нарастание давления. Есть вероятность, что саботаж устроила бригада ремонтников, которая приехала рано утром. По словам настоятеля, их визит был ожидаемым, его согласовали за несколько дней. Поскольку церемония должна была состояться ближе к вечеру, он не думал, что это создаст проблемы. Ни для епископа, ни для нас.

Мои кулаки сжимаются на краю стола так, что белеют костяшки.

— Какой именно ремонт нужно было делать сегодня?

— Оливер Олсен руководил командой, дежурившей в соборе в то время, сэр. Деталей он не выяснял. Но Оливер отметил, что бригада состояла из двух человек: пожилого водителя и мужчины лет тридцати, который пошел внутрь выполнять работу. Он управился меньше чем за пять минут, пока водитель оставался в машине и заполнял бумаги.

— Он записал номера? — рычу я. — Название конторы?

— Оливер не счел эти детали важными. А записи настоятеля по этому поводу, похоже, исчезли.

— Что на камерах?

— В соборе нет камер, которые бы охватывали ту сторону парковки или выезд на улицу, которым воспользовались ремонтники.

— Хм. — Я беру со стола платиновую перьевую ручку и подношу сверкающее серебряное перо к глазам. — Где сейчас Олсен?

— Вся команда охраны, работавшая в церкви, ждет вас у гаража, сэр. Хотите сначала поговорить с Оливером?

— Да. Очень хочу.

— Разумеется, сэр. — Брамс кивает и достает телефон.

Пять минут спустя Оливер Олсен влетает в мой кабинет.

— Вы хотели меня видеть, господин Руффо?

— Скажи-ка, Оливер, — я медленно направляюсь к человеку, чья халатность подвергла опасности мою малышку Айрис, — какая у тебя была задача сегодня утром?

— Охрана объекта, сэр. Я возглавлял передовую группу, отвечавшую за создание безопасного периметра до прибытия господина Брамса с основными силами.

— Именно. — Я наношу удар, вонзая ручку ему в шею и пробивая сонную артерию. — И ты ее провалил.

Мужчина хватает ртом воздух, вцепляясь в шею, пока между его пальцев хлещет кровь. Я делаю шаг назад, не желая оказаться забрызганным, и наблюдаю, как человек, поставивший под угрозу безопасность моей жены, сначала падает на колени, а затем валится на пол.

Я не получаю удовольствия от убийств. Напротив, я их ненавижу. Это грязное, лишенное изящества дело — кровавое, грубое и ниже моего достоинства. Как правило, я поручаю подобные необходимые действия людям, которым такой образ жизни больше подходит. Однако бывают случаи, требующие моего личного внимания. Они редки, но бывают. Особенно когда ситуация касается глубоко личного. Касается меня. И ничто, на мой взгляд, никогда не требовало моей личной реакции так сильно, как этот идиот, подвергший опасности мою жену.

— Заверните тело в ковер и избавьтесь от него там, где его не найдут. — Я наклоняюсь, чтобы вытащить ручку. — И узнайте, может ли кто-то из персонала почистить ковер. Он мне вроде как нравится. Персидский.

Я оставляю Брамса разбираться с мертвецом в моем кабинете и направляюсь в восточное крыло дома. В прихожей замечаю сумочку Айрис на консольном столике. Кто-то из парней, видимо, забрал ее из церкви. Я хватаю ее по пути в апартаменты моей жены.

За три часа, прошедшие с нашего возвращения, я так и не смог успокоиться. Не мог усидеть на месте. Несмотря на то, что охрана провела тщательную проверку дома и территории еще до нашего приезда, я лично обыскал все, как только устроил Айрис в ее комнатах. В комнатах, где я обшарил каждый уголок и каждую щель, прежде чем позволить ей переступить порог. Оставив ее с инструкцией не выходить, пока я не вернусь, я помчался лично обеспечивать безопасность периметра. Внутри и снаружи. Дважды. К этому времени моя мигрень превратилась в бушующее пекло, термоядерную вспышку за глазами. Наверное, потому что я почти не получил сегодня своей необходимой дозы ее близости.

Дверь в ее апартаменты не заперта, и я вхожу. Слабый запах свежей краски все еще витает в воздухе, особенно в ее гостиной. Я распорядился полностью отремонтировать это пространство до ее переезда. Я хотел, чтобы ей понравилось. Чтобы ей было удобно. И мысль о том, что она будет наслаждаться хорошими вещами, наполняла мою грудь теплом.

Я отказываюсь признавать, что последнее действительно произошло, и что это значит.

Войдя в апартаменты, я обнаруживаю, что спальня пуста, но из-за закрытой двери ванной доносится шум льющейся воды. Образ моей жены, обнаженной под горячими струями душа, мгновенно делает мой член твердым, как гранит.

Большинство дел в моей повседневной жизни продуманы и спланированы заранее. В моей жизни очень мало непредсказуемого. Даже желания я всегда контролировал. Я не поддаюсь импульсам и никогда не шел на поводу у низменных инстинктов. К сексу я всегда подходил с четкой целью. Я предпочитаю сам выбирать, когда мне захочется женщину, точно так же, как выбираю все остальные аспекты своей жизни.

Моя малышка Айрис посмеялась над моей дисциплиной.

Одно лишь знание, что она за этой дверью, обнаженная под горячим потоком воды, наполняет меня похотью. Это ошеломляет. Это первобытно. Это, черт возьми, мгновенная реакция на нее.

Я стискиваю зубы, пытаясь отогнать эти нежелательные мысли. Опасные мысли о моей жене. Подо мной. Желающей меня.

Она единственная слабость, которую я себе позволил. Я должен найти способ сдерживать эти порывы. Держать их в узде, иначе рискую деградировать еще сильнее.

Трещины, о которых говорил Барти, становится все труднее игнорировать.

Сжав руки в кулаки, я резко разворачиваюсь. Выходя из спальни Айрис, я звоню экономке и велю принести в апартаменты моей жены кувшин свежевыжатого лимонада.

Айрис

Белый шелковый шарф закрывает глаза, но я почему-то все вижу. Каждая роскошная деталь комнаты-библиотеки в «Аннексе» кристально ясна. Я стою посреди помещения, окруженная воздушным, голубоватым туманом, стелющимся по лакированному паркету. Время от времени его языки поднимаются, обвивая мое обнаженное тело.

Я не одна. Прямо передо мной мой молчаливый гость. Несмотря на яркий свет, его лицо скрыто тенями. Да и остальные черты не разобрать. Но я знаю, что это он. Я чувствую это.

Я стою перед ним без стыда, не скованная ни робостью, ни тревогой из-за своей наготы. Странное, непривычное чувство. Я встречалась с Кайлом пару лет и даже спустя столько времени настаивала, чтобы свет был выключен. Казалось, в такие моменты я обнажаю куда больше, чем просто тело. Сейчас никакого подобного дискомфорта нет. Не перед моим молчаливым гостем.

Я смело протягиваю руку и, схватив его за рубашку, притягиваю к себе. Когда наши губы сливаются, земля уходит из-под ног, содрогаясь в мощных толчках. Но это не землетрясение. Это он. Переворачивает мой мир с ног на голову. Обвиваю руками его шею, держусь крепко, словно только он может удержать меня и не дать рухнуть в бездонную бездну. Целую его. Теряюсь в стремительно закручивающемся тумане. Впиваюсь в мужчину, словно он единственный источник кислорода. Вдыхаю этот свежий, морской аромат.

Он мне нужен. Все тело горит от этой потребности. Каждая молекула во мне пылает.

Я хочу его. Отчаянно. Хочу его внутри себя.

Внезапно налетает ветер, туман сгущается. Декорация меняется, и вот я уже лежу на огромной кровати. Которая просто возникла из ниоткуда. Он наваливается на меня, и я кричу. Кричу от экстаза, пока он снова и снова входит в меня. Сила, мощь его толчков — мне мало, мне мало его прикосновений.

Обвиваю руками его мощные плечи, выгибаясь дугой, когда меня накрывает новый оргазм. Его горячее дыхание обжигает сверхчувствительную кожу шеи под ухом. Прямо перед тем, как его мягкие губы невесомо касаются точки, где бьется пульс.

— Малышка Айрис.

Я распахиваю глаза.

Я смотрю на своего молчаливого гостя, но его лицо больше не размыто.

Я смотрю на своего мужа.

Тону в его ледяной синеве.

Снова тянусь к нему, но дверь с грохотом распахивается. Врывается другой Адриано Руффо. С животной яростью он набрасывается на своего двойника, стаскивает его с меня и вступает в бешеную рукопашную.

Словно потусторонний водопад, туман соскальзывает с кровати и течет к двум Адриано. Двум мужчинам, которые оба — мой муж, но при этом пытаются задушить друг друга. Швыряют друг друга. Проливают кровь друг друга.

В полном ужасе я наблюдаю, не в силах их различить. Мешает сгущающийся туман. Он поглощает обоих в жуткий саван. Лишь изредка позволяя мне увидеть проблески.

В руках мужчин из воздуха материализуется оружие. Они стоят друг напротив друга, стволы пистолетов блестят в свете. На миг все застывает.

Тишина.

Пока не гремит оглушительный взрыв.

Туман рассеивается. Обнажая два тела, рухнувших на пол с идентичными зияющими, кровавыми ранами посреди лба.

Я вскакиваю в постели, задыхаясь от нехватки воздуха. Пижама липнет к мокрому от пота телу, словно в меня плеснули ведром ледяной воды. Глотаю воздух. Легкие словно сжимаются внутри груди.

Стягиваю скомканное одеяло в ногах, кутаюсь в него, прижимая к подбородку.

— Просто сон, — бормочу я, сидя на краю матраса и раскачиваясь взад-вперед. — Это был просто сон.

Мне не впервые снятся кошмары. Но никогда еще сон не был таким странным и извращенным.

— Господи. — Качаю головой, внутри все еще крутит, тошнит.

Дрожащей рукой тянусь за телефоном на тумбочке.

Пять утра.

Выкарабкиваюсь из кровати и, все еще кутаясь в одеяло, иду через комнату в ванную.

Эта спальня, которая, видимо, теперь моя, раз в десять больше нашей с мамой квартиры. Это даже не комната, а огромный, роскошно обставленный люкс. Здесь есть сама спальня, отдельная зона для отдыха и огромная гардеробная, где все мои аккуратно сложенные вещи занимают жалкие три полки. Если бы я запихнула туда всю одежду, что у меня была в жизни, не заполнила бы и четверти пространства.

Босые ступни ступают на теплый кафель, когда я вхожу в самую красивую ванную, что когда-либо видела. Чистый белый мрамор и теплые золотые акценты, отражающие поверхности с нежной, подчеркнуто женственной отделкой. Мягкая встроенная подсветка. Роскошные фактуры. Умиротворяющая атмосфера спа.

Снимаю пижаму и захожу в просторную душевую без поддона, отгороженную стеклом. Обжигающие струи бьют в спину из круглого тропического душа сверху. Кожа согревается, но внутри я все еще замерзшая, пока сквозь запотевшее стекло разглядываю эту роскошь.

Вчера вечером, когда зашла смыть пыль и грязь, я не особо обращала на это внимание — слишком была потрясена тем, что случилось в соборе. Пока я мылась, кто-то принес сумочку и телефон, оставленные в комнате невесты, и положил на тумбочку. Потом я час успокаивала маму, уверяя, что со мной все в порядке, а затем проверила, как Эвелин и Рина.

А после этого сидела на краю кровати. Ждала.

Если не считать Одетту, одну из горничных, принесшую кувшин лимонада, больше никто не заходил. Не явился ни один громила, чтобы утащить меня в какой-нибудь темный, сырой подвал (такая мысль мелькала). И не пришел Руффо.

Не знаю, почему ждала его. Может, просто потому что он сказал, что придет? Не то чтобы это была настоящая брачная ночь. Наша сделка закрыта. Он получил, чего хотел. Теперь я его законная жена, и меня нельзя принудить свидетельствовать против него. Да я бы и сама никогда не стала.

И что это значит для нас? Теперь я перейду в разряд незначительных? Еще одна вещь, которую он получил и может выбросить, когда истечет моя полезность? Наше общение будет сводиться к совместному посещению собраний Семьи? Приходить как супруги, а вести себя как чужие? Даже не касаться, едва смотреть друг на друга? Как Руффо поступал с первой женой?

Я должна была бы испытывать облегчение. Желать чего-то от такого мужчины, который угрожает вырвать новое, бьющееся сердце из груди моей мамы, было бы ужасно. Неправильно. Так, так неправильно.

Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к стеклу, пока струи продолжают бить в спину. Так блаженно тепло. Почти так же тепло, как я чувствовала себя, когда мой молчаливый гость поцеловал меня, подарив наш первый и единственный поцелуй в тот последний, непредсказуемый вечер. Почти так же тепло, как в защитных объятиях Руффо, когда он выносил меня из задымленного собора.

Как может быть, что двое мужчин, у которых нет ничего общего, вызывают во мне абсолютно одинаковые чувства?

* * *

— Ау? — зову я в просторном фойе.

Вообще-то, с высоченными потолками, большими окнами, обрамляющими парадный вход, и множеством растений в больших беленых терракотовых горшках, это пространство больше похоже на зимний сад. Оно разделяет два крыла дома и ведет к центральной гостиной, столовой, кухне и еще паре зон.

Крадучись пересекаю этот крытый рай, направляясь туда, где, надеюсь, находится кухня. Шнырять по дому Руффо в такую неурочную пору — не самая мудрая идея, но я умираю с голоду, раз пропустила ужин. Проходя через открытое пространство гостиной и столовой, боковым зрением замечаю мужчин, патрулирующих территорию за панорамными окнами. У каждого за спиной автомат.

Кухня — часть этого объединенного пространства, но немного в стороне. Огромные окна выходят на патио на заднем дворе и на панораму океана. Горизонт залит теплыми синими, розовыми и желтыми тонами, а свет восходящего солнца мерцает на поверхности воды. Эти теплые лучи льются в дом, освещая сияющий белый мрамор кухонного острова, белые шкафы и блестящую бытовую технику из нержавеющей стали. Кухня огромная и оборудована по высшему разряду. Мечта, воплощенная в жизнь для такой любительницы готовки, как я.

Хотя на мой зов никто не ответил, я стараюсь быть как можно тише, пока тянусь к вазе с фруктами на столешнице. Пара апельсинов подойдет. Желудок громко протестует, но я не хочу рисковать и будить Руффо, затевая готовку. Тянусь к фруктам, как вдруг позади раздается тихий скулеж, и я замираю.

Медленно поворачиваюсь и вижу огромного черного пса, сидящего на расстоянии вытянутой руки от меня.

— Эм... Привет, — шепчу я, стараясь не делать резких движений. Почему мне никто не сказал про собаку?

Он снова скулит, облизывает нос и губы, широко зевает с тихим писком. Затем, вильнув всем телом, одаривает меня глуповатой собачьей улыбкой, вывалив розовый язык. Осторожно протягиваю к нему руку ладонью вниз, позволяя самому решить, когда подойти. Но пес тут же лижет тыльную сторону моей ладони и снова улыбается, вставая и бешено виляя купированным хвостом.

— Ого, да ты еще совсем щенок, — шепчу я, замечая его юношеские пропорции и неуклюжие лапы, которые кажутся слишком большими для его ног. — Хочешь, чтобы тебя погладили? — Приседаю, провожу ладонями вверх-вниз по его шее. — Такой хороший мальчик наверняка заслужил ласку, как думаешь?

Теплый влажный язык скользит по моей щеке. Раз. Два. Затем щенок тыкается головой в мою руку, в грудь, в шею.

— Ты меня сейчас уронишь, — вырывается у меня смешок. Пушистый малыш, должно быть, весит под семьдесят фунтов. — Тоже проголодался? Хочешь, посмотрю, нет ли тут для тебя чего-нибудь?

Шершавый язык лижет тыльную сторону моей руки, пока я встаю и начинаю шарить по шкафам в поисках собачьего корма.

— Полагаю, разделить со мной апельсин ты не хочешь, — говорю я, открывая огромный холодильник.

В моей семье никогда не было много денег. Нам всегда удавалось сводить концы с концами за счет бережливости, использования купонов и просто разумного подхода к тратам. Но как бы туго ни приходилось, четыре полки нашего маленького холодильника всегда были заставлены контейнерами с остатками (обычно того, что мама готовила на работе), заранее приготовленными блюдами вроде супа или соуса, или парой кусков домашнего пирога, который доставался мне по возвращении домой. Все, что там было, всегда было вкусно и приготовлено с нуля и с любовью. Папина любимая курица каччиаторе. Мамины обожаемые ньокки болоньезе. И паста карбонара для меня. Что бы там ни было, каждый раз, открывая холодильник, я испытывала это теплое чувство счастливого и безопасного дома. Доказательство того, что здесь живут, а не просто устраивают показуху.

Внутри холодильник Руффо практически пуст.

Яркий свет, льющийся из французских дверей, освещает безупречные — и почти полностью лишенные еды — стеклянные полки и выдвижные ящики. Содержимое этого унылого холодильника: прозрачный контейнер с логотипом престижного стейк-хауса, три маленькие стеклянные бутылки минералки и открытая бутылка вина. Судя по этикетке, это пятидесятилетний португальский портвейн. В прошлом месяце мы заказывали ящик для дона Спада, так что я узнаю наклейку аукционного дома на горлышке.

Бутылка спиртного стоимостью больше десяти штук, немного газированной воды и кусок недоеденного стейка. Вот и все. Вот и все, что есть в огромном холодильнике Руффо.

— Похоже, тебе достанется филе миньон, — бормочу я.

Встаю на цыпочки, тянусь к верхней полке и достаю остаток стейка. Кусок маленький и вряд ли насытит пса его размеров, но это все, что я могу найти.

— Держи, — говорю я, протягивая угощение на ладони.

— Не смей! — яростный приказ взрывает тишину.

Я взвизгиваю и отшатываюсь, врезаясь в открытую дверцу холодильника. Раздается громкий звон: бутылка вина падает на мраморный пол и разлетается на тысячу осколков. Я почти не чувствую жжения на правой ступне, в оцепенении наблюдая, как густая медная жидкость вытекает из отбитого горлышка и расползается по плитке, омывая мои босые ноги.

— О чем ты, черт возьми, думала? — рев Руффо эхом разносится по комнате, пока он мчится ко мне, его лицо — маска едва сдерживаемой ярости. Пес тоже начинает лаять, его громкое рычание только нагнетает мою тревогу.

— Мне так жаль, — выдавливаю я, каким-то образом все еще сжимая кусок мяса в дрожащей руке. Опускаюсь на корточки и тянусь к ближайшему осколку. — Мне так, так жаль. Это случайно. Я...

Две мощные руки обхватывают меня: одна скользит под колени, другая — под спину. В следующее мгновение меня поднимают.

У меня перехватывает дыхание, когда я встречаюсь взглядом с ледяными голубыми глазами Руффо, которые в каких-то дюймах от моих глаз.

— Случайно? — рычит он мне в лицо. — Ты могла лишиться руки. Или хотя бы пальцев.

Я моргаю в полном недоумении.

— Ч-что?

— Этот чертов пес опасен. Он не до конца обучен и может быть очень агрессивным. Если бы ты попыталась покормить его с руки, он бы легко ее откусил.

Словно в подтверждение слов Руффо, пес издает угрожающее рычание. Я смотрю через плечо мужа, мгновенно замечая его боевую стойку, будто щенок готов к атаке, его глаза прикованы к незащищенной спине Руффо. Его большие карие глаза на долю секунды метнулись ко мне, но тут же снова фокусируются на хозяине дома. Затем он издает еще один предупреждающий рык.

— Думаю, тебе стоит меня опустить, — шепчу я.

— И не мечтай. Везде битое стекло.

— Эм... — Я смотрю на Руффо, наши взгляды снова сталкиваются. — Твоя собака может подумать, что ты планируешь меня съесть.

Его брови взлетают вверх.

— Он в боевой стойке, — говорю я. — Предупреждает тебя. Тебе нужно заверить его, что ты не собираешься мне вредить.

— Заверить его?

— Да.

— Мне что, пресс-релиз выпустить?

Я почти улыбаюсь. Почти.

— Не думаю, что это сработает.

— Угу. — Руффо поворачивается к псу и совершенно серьезным, спокойным голосом говорит: — Я не буду есть свою жену прямо сейчас, Таффи. А теперь проваливай.

Таффи?

Пес издает еще одно тихое рычание, а затем рысцой покидает кухню.

— Смотри-ка... Мне даже не понадобились надоедливые пиарщики.

Стекло хрустит под подошвами ботинок Руффо, когда он пересекает лужу вина и сажает меня на край кухонного острова.

— А теперь дай посмотрю твои ноги.

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова замирают на губах. Единственное, на что я способна, — это ошеломленно таращиться, как Адриано Руффо приседает передо мной.

— Что-нибудь болит? — Его ладони скользят по моей правой икре, пока он медленно и методично осматривает кожу, затем обхватывает левую лодыжку. — Стекло не задела?

Непреодолимая дрожь бежит по позвоночнику, когда его рука скользит по моей пятке и мягкому своду стопы. Его прикосновение такое нежное, почти благоговейное, что это застает меня врасплох. Никогда бы не ожидала такой нежности от Руффо.

— Эм... Нет, — бормочу я. — Но, кажется, эм... я могла порезаться. На... эм... на другой ноге.

— Посмотрим.

Каждое нервное окончание вспыхивает, как оголенный провод, когда его ладонь скользит по моей правой ступне. То, как медленно его кончики пальцев тянутся по коже, так напоминает прикосновения моего молчаливого гостя, когда он ласкал мое лицо прямо перед поцелуем. Как он скользил ладонями по моей обнаженной спине, когда завладел моим ртом, словно тем поцелуем завладевал всем моим существом. Внизу живота нарастает давление, и ниже, между ног, становясь все интенсивнее с каждым движением. Закрываю глаза, надеясь, что это поможет прогнать непрошеное ощущение.

Пальцы Руффо исследуют внешнюю часть стопы и замирают у мизинца.

— Вот. Выглядит не так уж плохо, но надо промыть.

— Все в порядке, — говорю я быстро. Слишком быстро, потому что меня захлестывает волна осознания. Везде, где касались его руки, оставался жар. — В моей сумке есть пластыри, так что я просто пойду...

Слова глохнут, когда Руффо встает, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Его руки берут меня в кольцо, когда он упирается в края столешницы по бокам от меня.

— Ты никуда не пойдешь, малышка Айрис. — Его глаза сверлят мои из-за очков, пронзительная синева прекрасна и ужасающа одновременно. В его голосе звучит странная интонация. Словно обещание. Или предупреждение.

Я киваю.

Он кивает в ответ.

— Рад, что мы это прояснили.

Я смотрю, как он идет к раковине, по пути расстегивая манжеты и закатывая рукава. Тишина в комнате висит тяжелым грузом, нарушаемая лишь шумом воды, пока он моет руки.

— Что ты делаешь на ногах в такую рань? — спрашивает он, доставая кухонное полотенце и смачивая его под струей. — Могла позвонить горничной, если что-то понадобилось.

— Не хотела никого будить. Просто проголодалась, но у тебя... эм... похоже, нет никаких продуктов в этом доме.

— Прошу прощения. Я в основном ем в ресторанах или заказываю доставку. Завтрак должен быть около шести.

Я смотрю ему в спину. Кто вообще заказывает завтрак на дом?

— В будущем, если возникнет соблазн покормить с рук этого дикого пса, не делай этого.

— Он не выглядел таким уж диким.

— Хм. — Шаги Руффо эхом разносятся в огромном пространстве, пока он возвращается. Встав прямо передо мной, он снимает очки и небрежно бросает их на столешницу; жест, который каким-то образом умудряется быть грациозным. — Что ж, внешность бывает обманчива, не так ли? — Он держит мой взгляд в плену. — Посмотрим на порез.

Свободной рукой он бережно берет за пятку мою раненую ногу и поднимает ее на край столешницы, заставляя меня чуть отодвинуться, чтобы сохранить равновесие. Затем осторожно очищает кожу вокруг крошечной царапины. Мягко. Нежно. Деликатно. Странно, как мужчина с такими огромными руками может так обращаться.

— Больно?

— Нет. — Сглатываю, в горле пересохло. Мой взгляд падает на его жилистое предплечье, бугрящееся от мышц и выступающих вен. Из-под закатанного рукава выглядывает конец какой-то черной надписи. Татуировка? Нет, не может быть. Поворачиваю голову, чтобы получше рассмотреть.

— Это латынь. — Его бархатный голос словно окутывает меня.

— Что там написано?

— Per fas et nefas. — Он поднимает глаза. — В вольном переводе означает: «Правыми и неправыми путями».

— Как уместно, — бормочу я.

Медленная, дьявольски сокрушительная улыбка, совсем как он сам, преображает его губы. Сердце пропускает удар, а затем срывается в галоп. Вот оно, то самое, почему меня так к нему тянет, как бы я ни пыталась бороться. Эта его двойственность. Он организовал смерть человека, чтобы моя мать могла жить, достав ей новое сердце, которое позже пригрозил забрать. Он принудил меня выйти за него замуж, ни в грош не ставя мои желания, а теперь стоит передо мной на коленях, промывая крошечную царапину на моей ноге.

Смогу ли я когда-нибудь разгадать тайну Адриано Руффо?

Сможет ли кто-нибудь?

— Готово. Думаю, ты выживешь. — Он еще раз деликатно протирает порез. — Смотри, наклей пластырь.

— Спасибо, господин Руффо, — хриплю я.

— Адриано.

Я киваю, не в силах сделать ничего другого.

— Адриано.

Называть мужа по имени кажется слишком личным. Слишком странным. Хотя, с другой стороны, сама идея быть замужем за этим мужчиной тоже странная.

— Ладно... эм... — закусываю нижнюю губу. — Я... эм... я, пожалуй, пойду.

— Хорошо.

Я жду, что он отойдет, даст мне спрыгнуть с острова, но он просто стоит передо мной. Его глаза прикованы к моему рту.

Рефлекторно я снова закусываю губу. Не отрывая взгляда от моего рта, Руффо проводит большим пальцем по моей нижней губе. Из легких выкачивают весь кислород. Сердцебиение удваивается. Взлетает до небес, когда он снова проводит подушечкой пальца по губе. В голове не остается ни одной связной мысли. Его близость перегружает мои чувства. Я невольно подаюсь ближе…

— Босс, у меня на линии... Ох, простите.

— Что такое, Брамс? — спрашивает мой муж, его большой палец все еще на моей губе.

— Охрана штаб-квартиры на связи. Бывший сотрудник проник внутрь и облился бензином. Он рыдает, что не может прокормить семью, угрожает поджечь себя, если вы не приедете и не поговорите с ним.

Синие глаза встречаются с моими. Мир словно перестает вращаться, пока я смотрю в ответ. Задерживаю дыхание. Жду его ответа.

Наверняка никто не сможет проигнорировать такое. Никто не бывает таким бессердечным. Даже мой муж.

Странное выражение затуманивает его глаза, пока он смотрит на меня. Почти... Почти как вызов.

— Пусть поджигает. — Лед в его голосе заставляет меня содрогнуться. — Проследи, чтобы он знал: я возложу на его семью ответственность за любой ущерб, который он нанесет.

Я отшатываюсь, не в силах поверить его словам, заставляя его руку упасть с моих губ.

Долгое время он молча наблюдает за мной, и я гадаю, передумает ли он. Услышит ли голос разума.

— Я велю персоналу сообщить тебе, когда привезут еду, — вместо этого отстраненно произносит Руффо.

В следующее мгновение его уже нет на кухне.

«Зачем? — беззвучно кричу я, глядя на заднюю дверь, через которую исчезли мой муж и его подручный. — Почему ты такой жестокий?»

Рука дрожит, когда я подношу ее ко рту, прижимая пальцы к губе, которой он касался. Растерянность. Растерянность от осознания, что я хотела его прикосновений. Оно было таким же манящим, как прикосновения моего молчаливого гостя.

Воспоминание о нем тут же навевает грусть. Прошло всего два дня с нашей последней встречи? Боже, я буду по нему скучать. Я до сих пор не могу осознать тот факт, что он выкупил целый жилой дом, чтобы спасти его от сноса Руффо. Я не смела в это полностью поверить, пока вчера утром не позвонила миссис Диксон, и она не подтвердила, что уведомление о выселении отозвано. Моя история о пожилой соседке, должно быть, так сильно отозвалась в душе моего молчаливого гостя, что он решил что-то сделать с бедственным положением ее и других жителей. Неопровержимое доказательство того, что в этом мире еще остались хорошие люди. Заботливые люди.

Не то что мой муж, который закрыл глаза на их боль и борьбу, даже увидев все воочию. Другие люди для него почти ничего не значат.

— Почему ты не можешь быть больше похож на него? — спрашиваю я пустую кухню.

Я грустно смеюсь. Господи, я теряю рассудок.