***Терас

Я стоял у огромного окна, пытаясь вдохнуть этот простор, впитать его, как умирающий от жажды глотает воду. Ладонями впился в прохладный камень подоконника, боясь, что если разожму пальцы — этот вид исчезнет, растает, как мираж. Внизу раскинулся Двор Неба — ослепительно яркий, нестерпимо живой. Он дышал. А в ушах все еще стоял звон вечного подземелья. Глухой, давящий гул тишины, что хуже любого крика. Этого спокойствия мне не хватало так же остро, как воздуха в сырой, тесной камере. Воздуха, который с каждым вдохом превращался в тягучую, влажную грязь.

Голову сжимало не только от воспоминаний. Мир за окном казался чужеродным. Я отсутствовал не так уж долго, но всё перевернулось с ног на голову. Ведьма стала Мирой. Мой брат, Карион — её истинной парой. А теперь ещё и демон из другого, мать его, мира. Словно нам своих тёмных духов и угроз не хватало. Как во всём этом не сломаться, не утонуть — я не представлял. Мысли набегали тяжёлой, беспокойной волной, одна страшнее другой.

Надо бы навестить Карста. Ему-то как? Он там один, в такой же «гостеприимной» клетке? Ему так же страшно, а может его стерегут, как дикого зверя? Я оторвался от окна, и взгляд упал на роскошь этой новой комнаты. Мягкие ковры, высокий потолок, тепло от камина. Красиво. Слишком красиво.

А я-то свободен?

Или мои границы — всего лишь эти новые, позолоченные стены? Может, стоит спросить у стражи? Спросить и увидеть в их глазах то же самое, что видел у тюремщиков Миады — равнодушное презрение к вещи, забытой в углу?

И в этот миг по спине, позвонок за позвонком, пробежал ледяной, до жути знакомый холодок. Не от сквозняка. Он шёл изнутри, из самой тёмной глубины, куда не доходил даже свет из окна.

Вдруг я всё ещё в заточении?

Вдруг это не свобода, а лишь более изощрённая, более жестокая ловушка? Может, всё это — тончайшая, продуманная до мелочей иллюзия, которую Миада вплетает в мой разум через этот проклятый ошейник? Я машинально дотронулся до него. Камень был холодным и безжалостным, будто впился в самое нутро. Он напоминал. Всегда напоминал.

Дерьмо! Вот дерьмо!

Как быть уверенным? Как отличить реальность от наваждения? Где граница между миром и безумием?

Я сжал виски пальцами, пытаясь поймать расползающиеся, дымчатые мысли. Они ускользали, путались, накладывались друг на друга жуткой какофонией. Я чувствовал, как твердь уходит из-под ног, и я проваливаюсь в тихий, белый ужас.

А что, если я уже сошёл с ума там, в кромешной тьме?

Что, если этот замок, этот вид, этот воздух — лишь агония моего разума, последняя, отчаянная попытка создать себе тихое место перед тем, как потухнуть навеки в настоящей, непроглядной темноте?

Резкий, но вежливый стук в дверь врезался в тишину, заставив меня вздрогнуть и отпрянуть от окна, будто от удара. Сердце сорвалось с места, бешено заколотившись где-то в основании горла, перекрывая дыхание.

— Входите! — голос сорвался на хриплый, неузнаваемый шёпот. Я судорожно выпрямил спину, сжал дрожащие пальцы в кулаки. Соберись. Выгляди нормально. Хотя бы попробуй.

Дверь распахнулась беззвучно, и в проеме, залитые светом из коридора, возникли две фигуры. Братья-близнецы. Длинные, строгие мантии, спокойные, но невероятно внимательные лица. Те самые маги Арона. Их взгляды — острые, всевидящие, лишенные тепла — мгновенно нашли меня в комнате, будто пригвоздили к стене. По спине пробежала волна ледяного, инстинктивного страха. Зачем они пришли? Чтобы завершить начатое? Чтобы окончательно запереть, но уже в четырёх стенах, которые пахнут не сыростью, а роскошью?

— Привет, Терас. Я — Аксель, а это — Ваалал, — произнес тот, что был чуть ближе. Голос ровный, отшлифованный, без единой трещинки эмоций. В нём не было ни тени уюта, лишь холодная ясность. — Мы уже приходили к тебе вчера, но ты был не в состоянии что-либо обсуждать. Поэтому особо не церемонились. Нам рассказали твою историю. Мы знаем, что ты брат Кариона и что был в плену у Миады.

Я лишь кивнул, сглотнув ком, вставший колом в горле. Голос отказался слушаться, предательски застряв где-то внутри.

— Эмм… Здорово. Будем знакомы, — выдавил я наконец, и слова прозвучали жалко и глухо.

— Так вот, — Аксель сделал несколько неторопливых шагов ко мне. Каждый его шаг отдавался в гулкой тишине комнаты. Пока он говорил, Ваалал, не сводя с меня глаз, медленно, изучающе водил взглядом по моему лицу, шее, задерживаясь на ошейнике. Его взгляд был тяжелым, почти физическим прикосновением, от которого кожа под холодным камнем будто закипала.

— Мы пришли, чтобы помочь тебе. Оценить наличие магии, её остатки, если они есть. И заодно проверить твое самочувствие. Наши методы… скажем так, не совсем стандартны. Мы используем не только магию, но и особые зелья. Они могут отличаться от тех, к которым ты привык в обычной жизни. Не пугайся.

Не пугайся. Легко сказать. Ладони стали ледяными и влажными. Я чувствовал, как под взглядом Ваалала ошейник будто сжимается, впиваясь в кожу чуть глубже.

— Сегодня мы принесли зелье, которое поможет проникнуть в твой разум, — продолжил Аксель, и от этих слов по спине пробежали мурашки, а в животе всё сжалось. — Разложить некоторые моменты по полочкам. Скажи, что тебя беспокоит больше всего на данный момент?

В голове поднялась настоящая буря, вихрь из обрывков страха и паранойи. Сказать им? Признаться, что я сомневаюсь в реальности всего происходящего? Что я, возможно, уже схожу с ума, и этот красивый замок — лишь плод больного воображения? Или они уже всё видят? Может, это ловушка? Они работают на Миаду? Слишком много вопросов, слишком много информации… Голова раскалывается…

— Терас, — голос Акселя прозвучал сухо, отрезвляюще, и в нём впервые появилась лёгкая, но неумолимая нотка. — Ты в курсе, что произносишь всё это вслух?

Волна чистого, животного страха накрыла меня с головой, выбив из лёгких весь воздух.

— Я?.. Эм… Серьезно? — я отшатнулся, спина ударилась о подоконник. — Я думал, это мои мысли…

Внезапно Ваалал, до этого момента остававшийся безмолвной, но напряжённой статуей, резко сдвинулся с места. Его движение было стремительным и абсолютно беззвучным. Он оказался вплотную ко мне, его пространство вторглось в моё, пахнуло холодным металлом и чем-то горьким, травяным. Прежде чем я успел моргнуть, он с силой хищника схватил мою руку, жестко зафиксировал её, а вторую ладонь с неумолимым давлением прижал ко моему лбу.

Я замер, парализованный бесцеремонностью и внезапностью жеста. И тогда я почувствовал это. Чужое. Холодное. Неумолимое присутствие, просочившееся в самую сердцевину моего сознания. Это не было грубым взломом. Это было скользкое, исследующее прикосновение щупалец, которые методично, без тени стыда, копались в самых потаённых уголках, выискивая, сортируя, оценивая. Я дернулся, попытался вырваться, отшатнуться — его хватка была стальной, недвижимой. Он удерживал меня на месте, абсолютно безучастный к моему немому ужасу, пока не закончил то, что делал. Секунды растянулись в мучительную, унизительную вечность.

Наконец он отпустил. Отступил на шаг. Я едва устоял на ногах, мир поплыл перед глазами, дыхание ловилось с хрипом.

— Понятно, — подвёл итог Ваалал, и его голос прозвучал как приговор. — Ошейник туманит твой разум. Он буквально сводит тебя с ума, заставляя сомневаться в реальности. У тебя были визуальные или слуховые галлюцинации?

Я задумался, всё ещё пытаясь прогнать остатки того леденящего присутствия из головы, собрать рассыпавшиеся мысли в кучу. Пожав плечами в тщетной попытке сохранить остатки бравады, я выдавил:

— Нууу… если вы не галлюцинация, то пока не наблюдал.

Уголок губ Акселя дрогнул, в глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего одобрение.

— Чувство юмора сохранил. Это хороший знак. Смотри, — он вытащил из складок мантии небольшую стеклянную склянку. Внутри мерцала и медленно переливалась густая, серебристая жидкость, будто жидкий лунный свет. — Это зелье. Оно будет создавать барьер, мешающий ошейнику проникать в твое сознание. Твою силу оно не вернет, но поможет справляться с его пагубным влиянием. Когда ты его выпьешь, навязчивые мысли и страхи должны отступить. Появится ясность. Это временная мера, пока мы ищем в древних фолиантах способ снять это проклятие. Но пить его нужно каждый день, чтобы оно сохраняло свои свойства.

Я смотрел на склянку, не в силах оторвать взгляд. Она мерцала, словно живая. Временная мера. Шанс на ясность. Шанс перестать бояться собственных мыслей, тени в углу, шепота в тишине. В этом стеклянном пузырьке была возможность дышать. Не раздумывая, почти с жадностью, я протянул руку — пальцы слегка дрожали, но движение было твёрдым.

Аксель без лишних слов вложил прохладное стекло в мою ладонь. Оно отдавало едва уловимой пульсацией, слабым ритмом, отличным от бешеного стука моего сердца. Я не колебался ни секунды. Пробка поддалась с тихим хлопком. Я залпом выпил содержимое, почти не ощутив вкуса — лишь сладковатую терпкость, которая тут же растворилась.

И тогда это случилось.

Сначала — тепло. Приятное, умиротворяющее, разливающееся от самого сердца к кончикам пальцев, к корням волос. Словно меня окунули в теплую ванну после долгой, изматывающей дороги по колючему морозу. Мышцы, которых я даже не ощущал напряжёнными, начали расслабляться.

Но главное — произошло в голове.

Тот назойливый, едва уловимый гул, что висел фоном с самого пробуждения в этих стенах — стих. Фоновая тревога, заставлявшая сомневаться в реальности каждого луча света, каждого звука шагов за дверью, — отступила. Словно пронзительный, невыносимый визг, длившийся целую вечность, наконец-то прекратился. И в образовавшейся тишине не было пустоты — была ясность. Оглушительная, блаженная, невероятная ясность.

Я сделал глубокий, полный вдох — первый по-настоящему за долгое-долгое время. Воздух больше не обжигал лёгкие. Я больше не боялся собственных мыслей. Я мог смотреть — на комнату, на свет из окна, на магов — и видеть всё чётко, осознанно, без искажающей пелены страха. Это было чудо. Простое и потрясающее.

Приятная тяжесть зелья растекалась по жилам, смывая липкую, удушливую паутину паранойи. Ясность мысли была почти ошеломляющей. Я поднял взгляд на магов — и теперь их лица не казались масками безразличия или угрозы. В спокойных глазах Акселя читалась сосредоточенность, а в чуть менее суровом взгляде Ваалала — тень чего-то, что можно было принять за сочувствие.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, ровнее, без предательской хрипоты и дрожи. — Это… это действительно помогло. Голова прояснилась.

Аксель кивнул, и на его губах появилась лёгкая, но искренняя улыбка.

— Рад слышать. Эффект продлится сутки. Завтра принесём новое.

Этого момента я и ждал. Прямо сейчас, пока мой разум был чист, а мысли — остры и послушны. Пока я мог задавать вопросы не из трясины страха, а стоя на твёрдой почве.

— Скажите… а я могу свободно передвигаться? — спросил я, тщательно выравнивая интонацию, чтобы в голосе не проскользнула прежняя, унизительная неуверенность. — По замку? Или… за его пределами? Или я всё ещё должен считать себя пленником, пусть и в золотой клетке?

Братья обменялись быстрыми, почти невесомыми взглядами — целый диалог без слов. На этот раз ответил Ваалал. Его голос был таким же ровным, но в нём исчезла та леденящая отстранённость, что была минуту назад.

— После собрания совета — да. Ты волен ходить куда захочешь. Но до него… — он сделал небольшую, многозначительную паузу, — тебе лучше не покидать территорию замка. Для твоей же безопасности в том числе. Но во Дворе Неба ты гость. Ходи, где хочешь.

Облегчение — тёплое, живительное, почти головокружительное — разлилось по груди, согревая изнутри. Не пленник. Гость. Эти слова отозвались в чистом теперь уме сладким, почти болезненным эхом.

— А если я хочу навестить Карста? — спросил я почти сразу же, не сводя с них внимательного взгляда, отслеживая малейшую реакцию. — Стражника, которого привезли со мной. Это возможно?

Аксель слегка нахмурился, но не из-за вопроса — его взгляд стал отсутствующим, словно он перебирал в уме правила и исключения.

— Его содержание — отдельный вопрос. Он под стражей, но… — маг бросил короткий взгляд на брата, тот ответил едва заметным кивком. — Да, тебя, я думаю, пропустят. Скажешь стражам, что просто хочешь навестить его. Он в конце коридора на этом же этаже.

Я кивнул, сжимая и разжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь нового, на этот раз радостного возбуждения, которое било ключом под рёбрами.

— Понял. Спасибо вам.

— Не за что, — Аксель снова улыбнулся, уже чуть шире. — Завтра вернёмся с новыми зельями. Держись, не наделай лишнего шума.

Маги развернулись и вышли, их мантии бесшумно скользнули по каменному полу, не издав ни звука. Дверь закрылась с мягким щелчком.

И я остался один. В тишине. Но это была уже другая тишина — не давящая, не пугающая. Она была наполнена не страхом, а возможностью. Воздух, который я вдыхал, на вкус был свободой. Пусть и ограниченной этими стенами. Но настоящей.

И теперь я знал, куда мне нужно идти.

Длинный, залитый мягким светом коридор казался одновременно и бесконечным, и слишком коротким. По обеим сторонам — одинаковые двери, за которыми скрывались чужие жизни, чужие тайны. Но в самом его конце, там, где луч солнца из высокого окна падал под острым углом, выхватывая из полумрака мириады танцующих пылинок, я увидел то, что искал. Дверь. И перед ней — двое стражников. Неподвижные, как статуи, закованные в блестящие доспехи Двора Неба. Но их глаза — живые, бдительные — проводили меня взглядом с самого поворота, отслеживая каждый шаг.

Сердце отозвалось частым, но ровным стуком. Не от страха — от решимости. От ясности. Он там. За этой дверью.

Я сделал последний шаг, поставил ногу точно в луч света. Стражи синхронно повернули головы. Их взгляды были оценивающими, внимательными, но без злобы.

— Я здесь, чтобы навестить Карста, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим — непривычно твердым, лишенным дрожи. Ясность, подаренная зельем, была прочным фундаментом, на котором стояли эти слова. — Я брат Кариона. Терас.

Один из стражников, тот, что повыше и шире в плечах, медленно оглядел меня с головы до ног. Затем он коротко кивнул своему напарнику.

— Мы в курсе. Десять минут, — произнес он без эмоций — Не больше.

Я лишь кивнул в ответ. Стражник отступил в сторону, открывая путь к тяжелой деревянной двери.

Подойдя к двери я приложил ладонь на прохладную, гладкую поверхность дерева. За этой преградой был тот, кто не дал мне сойти с ума в хаосе Миады. Кто делил со мной тишину, полную отчаяния, и хлеб, отдававший пылью. И сейчас я был здесь, чтобы… что? Поддержать? Утешить? Я и сам не знал. Но я должен был быть здесь.

Комната была копией моей — та же просторность, те же высокие потолки, то же огромное окно, заливающее всё солнечным светом. Но уюта здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, будто застывший раз и навсегда в напряжённом ожидании.

Карст сидел на краю широкой кровати, спиной ко входу, сгорбившись, уставился в каменную плитку пола, словно пытался прожечь в ней взглядом дыру. Он не шелохнулся, не обернулся на скрип открывающейся двери. Его плечи были подняты к ушам, напряжены до каменной твердости. Пальцы судорожно впивались в край одеяла, сжимая и разжимая его, — единственное проявление какой-то жизни. Простая чистая одежда лишь подчеркивала его потерянность. Вся его поза кричала об одиночестве и отчаянии так громко, что у меня физически сжалось сердце.

— Карст? — тихо позвал я, делая осторожный шаг внутрь. Дверь мягко закрылась за моей спиной с тихим щелчком, отрезав нас от внешнего мира.

Он вздрогнул всем телом, будто его хлестнули плетью. Медленно, с видимым нежеланием, он повернул голову. Его лицо было землисто-бледным, глаза — неестественно огромными, темными впадинами, в которых жили только бессонница и немой ужас. Ни тени удивления при виде меня. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость, выедшая его изнутри.

— Терас, — его голос был хриплым, сорванным шепотом.— Ты… пришел.

Я приблизился и сел на стул напротив, стараясь не нарушать его и без того шаткие границы.

— Как ты? — спросил я. — Как себя чувствуешь?

Он горько усмехнулся, но звук больше походил на сдавленный стон, вышедший против его воли.

— Неплохо. Учитывая обстоятельства. Кормят, поят. Не бьют. Уже роскошь, — он провел ладонью по лицу, и я не мог не заметить, как та самая ладонь мелко, предательски дрожит. — Но всё здесь… Всё это… — Он мотнул головой, не находя слов. — Тишина. Простор. Чистота. После наших катакомб это давит сильнее самых толстых стен. И я… — он сглотнул, и его взгляд снова утонул в полу. — Я пленник.

— Мне сказали, что после собрания всё может измениться, — попытался я впустить в комнату луч надежды, но мои собственные слова прозвучали пусто и неубедительно.

— Собрание… — он прошептал это слово, и в его голосе прозвучал такой чистый, неконтролируемый ужас, что по моей спине пробежали ледяные мурашки. — Да. Мне тоже сказали. Поставили условие. Я должен буду говорить. Говорить с этим… Шаром Правды.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидел настоящий страх, какой бывает у загнанного в угол зверя, который знает, что ему не убежать.

— Они думают, что я боюсь рассказать про ужасы Миады. Про пытки. Про тюрьмы. Я боюсь этого, да, — его голос сорвался на высокой ноте, и он снова вцепился в одеяло, костяшки побелели от напряжения. — Но не это главное… Есть одна тайна. Тайна моего рождения. О ней нельзя знать никому. Никому! Если Шар вынудит меня сказать её… если она раскроется… — Он затряс головой, словно отгоняя саму мысль, губы сжались в белую нить. Больше он не мог говорить.

Он замолчал, снова уйдя в себя, и комната погрузилась в тишину.

Впервые за долгое время я не знал, что сказать. Никакая шутка не пронзила бы этот мрак. Никакое пустое утешение не было уместно. Я просто сидел рядом, дышал с ним одним воздухом, разделяя тяжесть его молчаливого кошмара. Его свобода, его жизнь, его сущность висели на волоске. И этот волосок был не чьей-то милостью, а его собственной, сокровенной тайной, способной всё разрушить.

Тишина стала невыносимой, разряжаемой лишь прерывистым, неровным дыханием Карста. Я смотрел на его согнутую спину, на пальцы, всё ещё впившиеся в ткань, и чувствовал полное, абсолютное бессилие. Что можно сказать темному эльфу, которого ведут к его самому страшному кошмару на цепях долга и приказа?

— Карст… — начал я, и мой голос прозвучал тихо, неуверенно, сдавленно. — Скажи, чем я могу помочь? Я сейчас… я вроде как гость, а не пленник. Может, я могу о чём-то попросить Арона? Или магов? Объяснить им, что нельзя принуждать к… к чему-то слишком личному?

Он медленно поднял на меня взгляд. Паники в его глазах уже не было. Там была лишь глубокая, бездонная усталость и странная, пугающая покорность — как у эльфа, уже увидевшего края своей могилы. Уголки его губ дрогнули, сложившись в слабую, кривую, невероятно горькую улыбку. Она тронула меня сильнее, чем любые рыдания.

— Ты уже помог, Терас, — его голос был тихим, но на удивление чётким. — Ты пришёл. Ты здесь. Для меня это… это уже больше, чем я мог ожидать. После всего, что было. — Он глубоко, со свистом вдохнул, с видимым усилием выпрямляя плечи. — Твоё присутствие — уже помощь. Напоминание о том, что не всё ещё потеряно. Что не все здесь видят во мне только врага.

Он помолчал, глядя в окно, где буйствовало солнце, такое яркое и чуждое его внутренней тьме.

— А пока… я и сам не знаю, что будет лучше. Любое слово, любое действие может всё только усугубить. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде на миг мелькнула тень прежней, железной выдержки стражника. — Я буду ждать собрания. И приму всё, что решит совет. Другого выхода у меня нет.

Потом его взгляд смягчился.

— Но я рад… искренне рад, что ты тоже будешь там, — он произнес это с такой хрупкой, обнаженной надеждой, что у меня в горле встал тугой, болезненный ком. — Знать, что в зале будет хоть один человек, который не смотрит на меня как на монстра… это придаёт сил. Спасибо, что пришёл.

В его словах не было ни надрыва, ни жалобы. Только принятие и тихая, безмолвная благодарность. Я понял. Никакие мои действия сейчас не изменят ход событий. Единственное, что я мог сделать — это быть рядом. Быть тем якорем, который не даст ему полностью разбиться о скалы его собственного страха.

— Я буду там, — пообещал я, и мой голос наконец обрёл твёрдость. — И что бы ни случилось, ты не останешься один.

Он кивнул, и на мгновение его горькая улыбка стала чуть менее напряжённой, чуть более живой. Мы сидели в молчании ещё несколько минут — неловком, тяжелом, но уже не таком беспросветном. Мы были двумя островками в чужом, неумолимом и непредсказуемом море, и этого простого осознания присутствия друг друга, этой хрупкой связи, было достаточно.

Пока что было достаточно.

Затем я ушёл. Вернулся в свою комнату. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в золото и багрянец. Тишина здесь была иной — наполненной ожиданием. Я ждал Миру и Кариона. Надеялся, что они заглянут перед отъездом. Мне нужно было их видеть. Мне нужно было знать, что в этом новом, странном мире у меня всё ещё есть своё место.