***Терас

Мои мысли беспорядочно метались в голове, сплетаясь в панический гул. Я замер, забыв дышать, боясь малейшим вздохом, малейшим шелестом разорвать хрупкую, безумную нить этого момента. Передо мной стоял Карст. Он медленно, с невыносимой, томительной нерешительностью, проворачивал ключ в скрипучей замочной скважине. Его пальцы предательски дрожали. В тусклом свете магических шаров на его лбу блестели капли холодного пота, скатываясь по вискам. Каждый щелчок механизма отдавался в моей груди глухим ударом. Но он не останавливался. Это было главное. Единственное, что еще имело значение в этой каменной клетке.

Вся моя сущность выла от боли. Каждый мускул, каждое волокно горело огнём заточения, пыток и неподвижности. Глубокая, копившаяся вечность усталость была внезапно сметена ледяной, тошнотворной волной адреналина. Я поймал себя на позе, в которой застыл — корпус подан вперед, ноги полусогнуты, будто готовясь к смертельному прыжку. Прыжку за что? За мгновение свободы? За глоток воздуха, не отравленного запахом собственной немощи, гнили и чужих страданий?

Что делать, когда двери распахнутся? Куда бежать? В какую сторону швырнуть своё измученное тело? Мысли путались, наскакивая друг на друга. Плевать. Плевать на всё. Главное — вырваться из этой каменной утробы, вдохнуть хоть раз полной грудью, пусть даже этот воздух будет влажным и спертым. А дальше… действовать по обстоятельствам. Я не признавался Карсту, боялся словом или взглядом спугнуть его хрупкую, дрожащую решимость, что у меня нет плана. Никакого. Лишь слепая, животная, всепоглощающая жажда выжить, выцарапать эту жизнь когтями и зубами. Но в глубине души, под грудой страха и ярости, тлела крошечная, жалкая искра, что он знает! Знает эти проклятые, бесконечные катакомбы! Ведет не в тупик, а к свету…

Раздался последний, решающий щелчок, звук которого, казалось, рассек саму тишину. Скрип железных петель, старых и проржавевших, прозвучал подобно неземной музыке. Дверь отворилась, и Карст резко обернулся ко мне. В его широко распахнутых, белых от ужаса глазах я увидел отражение того самого дикого зверя, которым стал. Он ждал. Ждал, что я, сорвавшись с цепи, первым делом вцеплюсь ему в глотку за все эти дни отчаяния, за каждую унизительную кроху, за саму возможность дышать. Я молчал, и мой взгляд, должно быть, был пугающе пуст и сосредоточен одновременно — взгляд хищника, забывшего всё, кроме инстинкта и ненависти, вычисляющего траекторию первого, последнего удара. Он попятился, застыдившись своего страха, аккуратно ступая по влажному, скользкому камню, будто боясь разбудить что-то спящее в темноте.

Я же сделал шаг. И мир закружился, поплыл. Ноги, долгие дни знавшие лишь несколько шагов по клетке, предали, подкосились, стали ватными и чужими. Я едва удержался, пошатнувшись и вцепившись в холодные, ненавистные прутья позади. Пошатываясь, как последний пьяница, я выбрался из железной темницы и, обернувшись, с диким, животным омерзением плюнул на её порог.

— Больше я сюда не вернусь. Лучше сдохнуть. Сгнить на воле, чем жить в этой железной гнили.

Карст тяжело сглотнул, его кадык нервно дернулся, будто пытаясь протолкнуть ком страха. Он сделал шаг ко мне, неуверенный, шаг в бездну доверия, и медленно, очень медленно поднял руку.

— Позволишь?

Мой взгляд мгновенно, со звериной скоростью, сфокусировался на его ладони. Все тело натянулось в тугую струну, готовую лопнуть, готовую к удару, к предательству, которого я ждал как нечто неизбежное, как расплату за эту несбыточную надежду. Но его пальцы не сжались в кулак. Они просто, неуклюже легли мне на плечо, предлагая не удушение, а опору. Хрупкую, невероятную опору.

— Держись за меня, — его голос сорвался на шепот, полный того же леденящего ужаса и трепетной надежды, что бушевали и в моей израненной душе. — Нужно пройти до выхода. Я знаю потайной лаз. Сейчас все заняты нападением на Двор Неба… это наш единственный шанс. Единственный.

Казалось, я разучился ходить. Вся тяжесть проведенных в заточении дней, вся боль, весь страх обрушились на меня разом, сплющивая к земле, к этому холодному, мокрому полу. Но желание выжить, вырваться, было сильнее. Оно горело в груди раскаленным железом. Сосредоточившись на том самом, едва тлеющем угольке магии внутри, на последнем ресурсе, что еще теплился на дне опустошенной души, я резко, почти агрессивно кивнул и, вцепившись ему в плечо так, что, наверное, оставил синяки, поплёл в кромешную, давящую тьму.

Туннель сжимался вокруг, как чудовищная глотка, давя на грудь, вытесняя последний воздух. Влажные стены, покрытые склизкой, живой плесенью, местами сужались так, что приходилось двигаться боком, стирая кожу о шершавый камень. Воздух был густым, тяжелым и ядовитым, им невозможно было надышаться. В ноздри било тошнотворное зловоние стоячей воды, и чего-то невыразимо древнего, спящего в этих камнях. Мрак был абсолютным, всепоглощающим, лишь изредка где-то впереди мерцал тусклый, болезненный свет магического шара Карста, отбрасывая на стены пугающие, пляшущие, как в бреду, тени. В какой-то момент ноги окончательно онемели, превратившись в безжизненные колоды, и я почувствовал, как падаю, падаю в эту вечную, ждущую тьму, которая уже раскрыла объятия.

Но его голос, неожиданно твердый и резкий прорезал наступающий кошмар:

— Держись! Полпути уже пройдено. Сейчас свернем.

— Я… не могу, Карст… — хрип, больше похожий на предсмертный стон, вырвался из моего пересохшего, кровоточащего горла. — Дай мне немного времени… я пытаюсь собраться…

— Нет времени! — вдруг скомандовал он, и его рука обхватила мою талию, приняв на себя всю мою немощную, постыдную тяжесть. — Опирайся на меня! Я тебя потащу. Просто не отпускай.

И он потащил. Буквально поволок за собой, его тело напряглось, застыло в мучительном усилии под грузом моего полного бессилия. И в этот миг, сквозь пронзительную боль, унижение и страх, сквозь ледяную пелену отчаяния, прорвалось новое, забытое, почти невыносимое чувство — безусловная, жгучая благодарность. На моих потрескавшихся губах, сам того не ожидая, я ощутил слабую, кривую, безумную улыбку.

Мы сделали еще несколько шагов, едва волоча мои ослабевшие ноги по скользкому, ненадежному камню, как вдруг… пространство вокруг нас завибрировало, задрожало, наполнившись немысленным гулом.

Воздух сгустился, затрепетал, словно раскаленная ткань на ветру, и в следующее мгновение сжался тисками вокруг моей груди. Давление в ушах стало невыносимым, изнутри нарастал оглушительный звон, и я едва не закричал от этой внезапной, разрывающей череп боли. Звук, низкий и вибрирующий, исходил не откуда-то извне, а из самой сердцевины реальности, разрывая её по швам. Мы инстинктивно, как перепуганные звери, прижались к холодной, слизистой стене, затаив дыхание. В горле стоял ком, и каждый глоток давался с трудом, словно я глотал осколки.

И тогда прямо перед нами, из самой гущи этого дрожащего воздуха, начала материализоваться не просто тьма, а сама ее суть. Пустота. И из этого мрака проступили сначала два угольных глаза, пылающих холодным, бездушным огнем, а затем — огромные, кожистые крылья, которые, казалось, вбирали в себя, пожирали последние крохи света вокруг. Монстр. Древний. Беспощадный. Само олицетворение конца.

Всё внутри меня, каждая клетка, каждое нервное окончание, оглушительно кричало одно: БЕЖАТЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! Но ноги были как ватные, бессильные, намертво пригвожденные к этому проклятому месту чудовищностью зрелища. Это смерть. Она пришла. И смотрит прямо на нас.

Я поднял глаза, цепляясь взглядом за черты в этом лике тьмы, пытаясь понять… и сердце моё сперва остановилось, замерло, а потом рванулось в бешеной, бессмысленной скачке, пытаясь выпрыгнуть из груди. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это кошмар наяву, галлюцинация от боли и страха.

Карион.

Но это был не мой брат. Не тот хмурый, но бесконечно живой парень с озорным огоньком в глазах, с вечной готовностью к дерзкой выходке. В его взгляде, устремленном прямо на меня, бушевала чужая, всепоглощающая тьма. За его спиной раскрылись огромные черные крылья, тень от которых поглотила половину прохода. Он смотрел на меня не с радостью, не с облегчением, а с холодной, расчетливой оценкой хищника, взвешивающего добычу. А затем его взгляд скользнул на Карста, и в тех бездонных углях вспыхнула мгновенная, безраздельная ярость, чище и страшнее любой ненависти.

Мир сузился до одной точки, до этого искаженного лица. Я не мог поверить. Отказывался. Миада. Она добралась и до него. До моего брата. Скрутила его душу своими чёрными, ядовитыми корнями и вывернула наизнанку, оставив только эту оболочку, наполненную мраком. Из моего горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, звук разбивающегося сердца. Я мотал головой, отрицая, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя этот морок, шепча в давящей пустоте, что вдруг нас окружила:

— Нет… Нет, нет, нет… Брат… что они с тобой сделали… Что она с тобой сделала…

— Терас… — его голос. Голос Кариона, но чуждый, пугающе грозный, с металлическим отзвуком, режущим слух. В нём не осталось и капли тепла, ни искорки того знакомого задиристого тона. — Я пришёл вытащить тебя отсюда.

Вытащить? Куда? В какую преисподню? В ту, что теперь отражается в его глазах? Смотря на это живое воплощение тьмы, мои легкие отказались работать, воздух не поступал, и перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Ты… — я запнулся, слова застревали в горле, словно острые осколки стекла, раня изнутри. Я видел его, но мозг отказывался принимать, складывать ужасную картинку в целое. — Что же с тобой сделали… Брат…

— Кто рядом с тобой? — Карион прошипел, и его длинный, острый коготь, больше похожий на изогнутый клинок, указал на Карста. Жест был полон такого немого презрения, что по коже пробежал мороз.

Карст вцепился в мою руку так, что его пальцы, холодные и дрожащие, впились в плоть почти до кости, но я не чувствовал этой боли — её затмевал всепоглощающий, дикий страх, исходящий от него волнами. Его тело мелко и часто дрожало, как в лихорадке, а в широко распахнутых глазах, полных слёз ужаса, читался чистый, животный инстинкт перед тем, во что превратился мой брат.

— Это… Карст, — я выдохнул, заслоняя его собой, делая шаг вперед, вставая между этим перепуганным мальчишкой и чудовищем, в которое обрамили моего брата. Голос мой звучал хрипло, но твердо. — Он помог мне. Он рисковал всем. Своей жизнью.

Карион лишь хмыкнул, и звук этот был пугающе неестественным, словно скрежет камней под землей. Его теперь уже, чёрные, бездонные глаза сузились до щелочек.

— Я забираю тебя, и мы уходим. Сейчас.

— Нет! — мой голос сорвался на крик, рожденный не злостью, а пронзительным отчаянием. — Нет, брат, мы должны взять его с собой! Они найдут его! Они убьют его за это предательство, за помощь мне! Мы не можем его бросить здесь! Не можем!

— Терас, — в его голосе прозвучало нетерпение, которое пугало куда больше, чем любая ярость. — Мне хватит сил перенести только тебя. Этого… — он брезгливо, словно от чего-то гадкого, кивнул в сторону Карста, — этого оставим. Его судьба нас не касается.

Что-то во мне надломилось с тихим, внутренним хрустом. Не предательство. Нет. Это был не он. Это не мой брат говорит. Это говорила в нем та чужая тьма, что его пожирала, та сила, что выжгла его душу. Собрав всю свою волю, всю ярость, всю боль в один стальной кулак, я оттолкнулся от стены, выпрямился во весь свой измученный рост, игнорируя пронзительную, разрывающую боль в ребрах, спине, ногах. Мир поплыл, закружился, но я устоял, впившись взглядом в эти чужие, страшные глаза.

— Нет, брат! Я его не оставлю. Я не стану таким, как они. Как те, кто это с тобой сделал. Я не оставлю того, кто протянул мне руку, когда все другие были кулаками.

Карион зарычал — низко, по-звериному, и от этого рыка задрожали камни под ногами. Воздух снова задрожал, застучав в висках кровавым молотом. От его огромных крыльев потянул ледяной, мертвый ветер, несущий запах праха и серы.

— У меня нет на это времени, Терас! — его голос гремел, будто гром под землей, сотрясая стены пещеры, с которой посыпалась мелкая каменная крошка. — Меня ждет моя пара!

Тишина. Гулкая, оглушительная, наступившая после этих слов. Они не доходили до сознания, отскакивая от какой-то внутренней стены, не желая складываться в смысл.

— Твоя… кто? — прошептал я. И тут пазл в моей измученной голове с ужасающей, неотвратимой ясностью стал складываться. Крылья. Преображение. Холодная мощь. Ищейка. Он нашел свою пару. И она… она приняла его. Подарила это преображение. Связала с собой навсегда. Мысль была такой неожиданной, что на мгновение я онемел полностью.

Я открыл рот, чтобы возразить — чтобы крикнуть, что не уйду, что скорее умру здесь, чем брошу того, кто рисковал всем ради меня, и пойду с этим… с этим призраком моего брата. Но слова застряли в горле, перекрытые новой волной ужаса, пришедшей уже извне.

Из глубины пещеры, по сырым, резонирующим стенам, донеслись четкие, ритмичные, зловеще знакомые шаги. Не один, не два — целый отряд, движущийся строем. И приглушенные, но неумолимо приближающиеся шипящие голоса, от которых кровь стыла в жилах. Адреналин, что еще секунду назад давал мне силы спорить, держаться, обратился в чистый, неконтролируемый, парализующий страх. Конец. Они нашли нас.

— Стража… — прошептал Карст, и его шёпот был полон такой безнадежности, что сердце сжалось. Его пальцы впились в моё плечо. Его дыхание стало частым и поверхностным, сердцебиение — бешеным, отчаянным стуком загнанного зверя, и я чувствовал его через тонкую ткань рубахи, как эхо собственного ужаса.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать само по себе. Каждый удар отдавался в висках невыносимой болью. Я видел, как Карион оскалился, обнажая клыки. Из складок его тёмного, будто впитавшего в себя весь свет облачения он рывком, с неестественной ловкостью, достал небольшую стеклянную склянку. Внутри плескалась мутная, густая жидкость, мерцавшая тусклым, больным светом. Без колебаний, одним резким движением, он опрокинул её в горло. Я услышал, как его челюсти сошлись с отчетливым, костяным хрустом. Его руки, сжатые в кулаки, прижались к бедрам, впиваясь, казалось, в собственную плоть. Всё его тело напряглось, извиваясь в немой, страшной борьбе, сухожилия на шее выступили. Казалось, он пытался удержать внутри себя рвущегося на свободу демона, готового разорвать его изнутри. По его лицу, искаженному гримасой, пробежала судорога, на миг скосив черты.

Спустя минуту, показавшуюся вечностью в этом ужасе, его веки медленно поднялись.

Мы с Карстом инстинктивно отшатнулись. Мой позвоночник ударился о холодную, влажную стену пещеры.

Его глаза… Они были бездонными, абсолютно черными, без малейшего намека на белок или радужку — два совершенных, пустых окна в ничто, в ту самую пустоту, что лежит между звездами. Руки от кистей и до локтей покрыла живая, пульсирующая тьма. Она не просто была на нем — она шевелилась, медленно перетекала, напоминая древнюю, демоническую броню, выкованную в самых глубоких преисподних. Длинные, изогнутые когти на концах пальцев подергивались, источая едва видимую, но ощутимую дымку, от которой воздух вокруг них звенел тонким, противным звуком и, казалось, плавился, искажаясь. Он медленно, с шипящим, словно змеиным, звуком, вдохнул и выдохнул. Воздух вокруг него стал густым и горьким.

И он заговорил. Голос был низким, скрежещущим, будто глыбы гранита перетирались в глубине его изувеченной гортани. Он словно забыл, как формировать слова, вспоминал с трудом.

— Отойдите. За спину. Не мешайте.

Мы оба застыли, парализованные этим голосом, этой формой. Я буквально окаменел, кровь превратилась в лёд в жилах. Ноги Карста дрожали, но будто вросли в каменный пол.

С рычанием нетерпения, коротким и злобным, Карион развернулся и грубо, почти слепо, отпихнул нас за свою спину одной рукой, покрытой этой броней из тьмы. Прикосновение было ледяным, как прикосновение тёмного духа, и обжигающим, как раскаленный металл, одновременно. Мы едва удержались на ногах, спотыкаясь, потеряв равновесие от этой неумолимой силы. И в этот момент, из-за поворота, освещенные дрожащим светом магических шаров, показались они.

Стража. Эльфов десять. Закаленные, безжалостные, с пустыми глазами. И впереди всех — Дорок. Его лицо, когда-то знакомое, было искажено теперь холодной, уверенной жестокостью из ненависти и презрения. Увидев нас, его губы растянулись в предвкушении.

— Карион! — мой голос сорвался на визгливый, панический шепот, полный отчаяния. — Что нам делать? Они все вооружены! Их слишком много!

Неожиданно для меня, Карион гортанно, откуда-то из самой глубины своей искаженной глотки, рассмеялся. Звук был леденящим душу — коротким, сухим, как треск ломающихся костей, и абсолютно лишенным всякой теплоты, всякой тени его прошлого.

— Вам ничего. Я убью их всех.

В его словах не было ни хвастовства, ни сомнения. Только безжалостная констатация факта. Приговор, вынесенный без суда. И тогда я увидел, кого именно его взгляд, эти две черные бездны, выделил из строя. На ком остановился.

— Там же Дорок… — мой собственный голос дрогнул, предательски сдавленный подступающими слезами, сжавшимся горлом. — Оставь его в живых, прошу… Он наш брат… В нём еще может остаться…

В этот миг Дорок обвел нас взглядом. Его глаза были мутными, пустыми, как у давно мертвой рыбы, но в глубине плескалось что-то хищное, нездоровое. Он медленно, оценивающе скользнул взором по мне, по Карсту, взвешивая, словно мясник на рынке, и наконец остановился на Карионе. Его губы растянулись в широкой, безумной ухмылке. Он поднял руку, и стража замерла в идеальной, мертвой дисциплине.

Два брата. Стояли друг против друга в этой подземной гробнице, в свете факелов, отбрасывавших гигантские, пляшущие тени. И буравили друг друга взглядами, в которых плескалась лишь первобытная ненависть и жажда полного уничтожения. В этот миг я усомнился, знал ли я их вообще. Где те мальчишки, что гоняли по двору, спорили из-за пустяков, смеялись до слез? Их не осталось. Передо мной были два чужих, страшных существа, одетые в знакомую плоть.

И Дорок заговорил. Медленно, растягивая слова, явно наслаждаясь моментом, властью.

— Где… ведьма?

Карион ответил тихим, низким, звериным рыком, который зародился где-то в груди и вырвался наружу, заставив по коже побежать леденящие мурашки.

— Не твоего ума дело. Если он у тебя еще остался.

Дорок улыбнулся своей безумной, безрадостной улыбкой, оскалив зубы.

— Я чувствую тьму в тебе. Она… аппетитна. Ты не так далеко ушёл от меня, братец. Присоединяйся. И мы не тронем вас. Миада не желает растрачивать силу впустую. Я пришел за Терасом. Пришло время ему… переродиться. Но и ты, брат, можешь пополнить наши ряды. Иначе мне придется разорвать тебя. И найти ведьму самому.

Карион резко, почти дергано, поднял подбородок. На его губах играла такая же безумная, вызывающая, оскаленная улыбка.

— Ведьмы больше нет, Дорок. Она умерла.

Слова, произнесенные его скрежещущим, чужим голосом, обрушились на меня как удар тарана прямо в грудь. Внутри всё скрутилось в тугой, огненный клубок невыносимой боли, отчаяния и отрицания. Не может быть. Та сильная, неунывающая, вечно ворчащая и одновременно бесконечно добрая ведьма, чьи глаза, несмотря на усталость и горечь, всегда искрились упрямой надеждой и теплом. Которая была нашим якорем в этом сумасшедшем мире. Нашей семьей, которая давала нам надежду.

Я подавился воздухом, подался вперед, превозмогая боль, разрывающую грудь на части.

— Карион! — мой голос сорвался на крик, хриплый, разорванный натянутыми до предела струнами, хриплый от нахлынувших, жгучих слез. — Что ты несешь? Этого не может быть! Она не могла!..

Он, не оборачиваясь, даже не глядя, грубо, с силой, оттолкнул меня назад за свою спину. Я пошатнулся, мир поплыл, темные пятна замелькали перед глазами, но Карст вовремя подхватил меня, обхватив за талию, не давая упасть в эту пропасть горя. Его хватка, хоть и слабая, была сейчас единственной опорой в рушащемся, трещащем по швам мире.

Дорок выдержал этот взгляд, полный леденящей ненависти лишь коротко, презрительно хмыкнул, но в глубине его мутных глаз я на миг увидел тень сомнения, трещину, тут же задавленную волной черной, неистовой злобы.

— Ты лжешь, братец! — он выкрикнул это с внезапной, слюнявой яростью и резким, отрывистым движением руки бросил приказ страже: — Убить их! — он поочередно ткнул пальцем в меня и Карста. — Этого, — он кивнул на Кариона, и в кивке была странная смесь ненависти и жадного любопытства, — оставьте мне. Он мой.

Стража, щелкнув замками ножен с синхронным, зловещим звуком, обнажила мечи. Сталь зазвенела в сыром, спертом воздухе, отражая блики световых шаров. Они двинулись на нас строем, не спеша, их лица искажены были не злобой, а пустой, бездумной решимостью идеальных марионеток, чьи нитки дергала чужая воля.

Карион не сдвинулся с места. Не принял боевой стойки, не сделал ни одного оборонительного жеста. Он стоял расслабленно, почти небрежно, будто ожидал скучных гостей, а не смертельный, неравный бой. Затем он медленно, с пугающей грацией, поднял перед собой обе руки, по локоть покрытые пульсирующей, живой, дышащей броней из тьмы.

И тьма ожила.

Она не просто полилась — она вырвалась. Могучим, клокочущим, всепоглощающим потоком, абсолютно бесшумным и оттого еще более жутким. Это не было заклинание в привычном понимании. Это была сама материя ночи, первородная тень, сконцентрированная и направленная искаженной волей моего брата. Поток черноты разделился в воздухе на десяток тонких, невероятно точных лезвий — черных, глянцевых и острых, как сама смерть, отточенная веками.

Они пронеслись в воздухе быстрее взгляда, не оставляя следа, не производя ни звука. Не было привычного свиста стали, только тихий, влажный шорох, похожий на падение перезрелых, тяжелых фруктов на землю.

И затем… наступила тишина.

Головы стражников упали. Не скатились, а именно упали, с глухим стуком о камень. Затем покатились. Одна, другая, третья… Беззвучно. Застывшие лица с выражениями вечного, глупого недоумения, пустые глаза, смотрящие в никуда… Они покатились к нашим ногам, оставляя на влажном, темном полу широкие, липкие, алые полосы. Одно из лиц, с еще открытым в немом крике ртом, остановилось прямо передо мной, уткнувшись окровавленной щекой в мои ботинки. Я застыл, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться. Желудок свела такая судорога тошноты, что я сглотнул едкую желчь, горло жгло. Карст резко отвернулся, прижав руку ко рту, его плечи затряслись от подавленных, судорожных рвотных позывов.

Дорок, единственный уцелевший в этом строю обезглавленных статуй, скривил рот в немом, яростном, бессильном рыке.

— Я САМ РАЗОРВУ ВАС НА КУСКИ! — его голос прорвался, хриплый, надорванный, полный лопающейся ярости. И он сорвался с места. Не как воин, а как бешеный зверь, забыв про меч, про тактику — только голыми руками, с когтями, готовыми разрывать.

Но пространство вокруг нас снова взвыло. Оно не просто завибрировало — оно застонало, заглушённо, под чудовищным давлением магии, что исходила уже не жестами, а из самой глубины искаженной души Кариона, из самой его связи с той, кого он назвал своей парой. Воздух гудел, как тысяча натянутых до предела струн, готовый лопнуть и посечь все вокруг. Давление вдавило меня в Карста так, что кости затрещали, стало трудно дышать.

Дорок, почувствовав эту новую, незнакомую, чудовищную угрозу, инстинктивно, на полном скаку, замер на мгновение. Его звериный, затуманенный разум пытался оценить то, что не поддавалось осознанию.

И этого мгновения хватило.

Карион не стал уворачиваться или готовить новый замысловатый удар. Он просто поднял одну руку, все еще покрытую дымящейся тьмой, и нацелил вытянутый палец прямо в центр груди несущегося брата. Слегка склонил голову набок, будто прислушиваясь к тихому шепоту, доносившемуся из самых глубин тьмы внутри него. И его голос прозвучал не громко, но с такой безраздельной властью, что камни под ногами, казалось, затрепетали и присмирели:

— Очнись от оков Миады, Дорок, или умри.

Из его указательного пальца хлынула не просто тьма, а сгусток чистой, концентрированной воли, отчаяния и ярости. Тонкий, как шило, луч абсолютного, всепоглощающего мрака. Он не резал и не разрывал плоть. Он пронзил. Прошел сквозь кожу, сквозь броню одежд, сквозь мышцы и ребра — прямо, безошибочно, в самое сердце Дорока.

Дорок замер на полном ходу. Его тело выгнулось в неестественной, мучительной судороге, застыв в прыжке. Глаза расширились до невероятных пределов, в них отразилась не физическая боль, а невыносимая, всесокрушающая агония разума, души, разрываемой на части. И тогда я увидел. Всего на миг, на одно мучительное мгновение. Пелена безумия, мутная пленка в его глазах, дрогнула, помутнела, и сквозь неё, как сквозь разорвавшиеся кровавые тучи, проглянули знакомые сине-голубые крапинки — осколки того самого брата, которого я знал. В них мелькнуло дикое, непонимающее осознание, запредельный ужас и… странное, леденящее облегчение. Но это длилось лишь долю секунды. Затем свет в этих крапинках погас, и на их место снова опустился тот самый плоский, безжизненный, мертвый взгляд.

Его веки сомкнулись. Он не рухнул вперед, не упал навзничь. Он просто обмяк, как тряпичная кукла, чьи нитки внезапно перерезали, и бесшумно, тяжело осел на пол, в лужу крови своих стражников.

Не было ни секунды на осмысление, на скорбь, на ужас. Карион, не теряя ни мгновения, резко развернулся к нам. Его руки, всё ещё покрытые дымящейся, медленно отступающей тьмой, грубо, почти жестоко, обхватили меня и Карста. Его хватка была железной, неумолимой, пальцы впивались в плоть, обещая синяки.

— ВДОХНИТЕ ГЛУБОКО! — его команда прозвучала коротко и резко.

Я успел сделать один судорожный, полный запаха крови и гнили, глоток воздуха.

Раздался оглушительный хлопок, будто сама реальность разорвалась, и мир провалился в абсолютную, беззвучную, слепящую черным светом пустоту.