***Терас

Тьма.

Она была не просто отсутствием света. Она была существом — живым, вязким и навязчивым. Густая, как чёрная смола, она липла к коже, заползала в лёгкие, заставляя каждый вдох давиться ею. Порой я даже не мог сказать, открыты у меня глаза или нет. Существовали только холод каменного пола под босыми ногами, тупая, ноющая боль в запястьях от цепей и эта всепоглощающая, удушающая чернота. Только они напоминали мне, что я ещё жив.

Время здесь не текло — оно гнило, как старая рана. Дни или недели с тех пор, как Миада приказала бросить меня сюда, слились в одну бесконечную ночь. Сначала приходили с допросами — требовали назвать слабые места Дворов, тайные ходы, пытали. Потом просто… оставили. Бросили гнить, как ненужную тряпку.

Но хуже пыток, хуже голода и холода было другое.

Магии не было.

Её вырвали из меня. Не просто заблокировали — именно вырвали, словно выковыривали ножом занозу — медленно, с наслаждением, оставляя после себя кровавую, пустующую рану. Ошейник с черным камнем, впивающимся в горло, глушил любую попытку вызвать хотя бы искру. Я впервые за всю свою долгую, наполненную силой жизнь чувствовал себя… пустым.

Я прислонился к сырой, покрытой плесенью стене, ощущая, как холод проникает сквозь тонкую рубаху и въедается прямо в кости. Цепи на запястьях звякнули, но я уже почти не замечал их веса. Гораздо хуже было другое — навязчивое, сводящее с ума ощущение, что моё истинное «я», моя суть, заперта где-то вне досягаемости, за этой каменной скобой на шее.

Но мысли… мои мысли пока ещё были моими.

И они, снова и снова возвращали меня в ту ночь. Как же мы были слепы! Карион ведь предупреждал нас, что это ловушка…

Мы пробирались в покои Миады по отвесной стене, как два наивных вора. Темнота сгущалась вокруг, словно живая, лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в завесах, рисовал на стенах жутковатые, шевелящиеся узоры. Миада спала — казалось бы, безмятежно, её грудь мерно вздымалась. На секунду я позволил себе выдохнуть. «Всё получится… Сейчас найдём то, что нам нужно и…»

Это была роковая ошибка.

Её глаза распахнулись внезапно — два тёмных, бездонных омута, полных не сна, а леденящего, безжалостного расчёта. Она не испугалась. Она ждала. Ещё до того, как моя рука потянулась к кинжалу, её ладонь взметнулась вверх, и облако сонной пыли окутало нас мерцающей, сладковато-горькой дымкой. Последнее, что я увидел перед тем, как сознание поглотила мягкая, но неумолимая тьма — её ухмылку. Не улыбку — нет. Это был оскал хищницы, сытой и торжествующей.

А потом… пустота.

Но настоящее опустошение ждало меня позже.

Я очнулся с ощущением, будто череп кто-то выскоблил изнутри раскалённой ложкой. Всё тело горело — не болью, а чем-то гораздо хуже: леденящим онемением, будто плоть уже начала забывать, что она живая. И эта чёрная пустота внутри, где раньше жила магия…

И вдруг — шаги.

Тяжёлые. Размеренные. Знакомые.

Сердце рванулось вперёд, ударившись о рёбра. Дорок.

— Он выбрался… Он нашёл меня…

Мысль пронеслась, ослепительная, как луч света в этой мгле. Он жив! Он пришёл! Сейчас распахнёт дверь, эти проклятые цепи падут, и мы…

Силуэт возник за решёткой, и что-то внутри меня сжалось в тяжёлый комок. Он подошёл ближе, и свет чадящего факела упал на его лицо.

И я увидел его глаза.

Мутные. Пустые. Бездонные, как озёра мёртвой воды. В них не осталось ни искры того Дорока, который гонялся со мной за лягушками у ручья в детстве, который хохотал до слёз, когда я падал с дерева, который мог одним взглядом понять мою самую глупую мысль…

Его не было. Совсем.

Его пальцы судорожно впились в прутья, белые от напряжения. А на губах — ухмылка. Не его. Чужая, неестественная, растянутая, как шрам на лице.

— Дорок?..

Мой собственный голос прозвучал хрипло, будто я годами не произносил ни слова.

Он не ответил. Только ухмылка стала шире. Слишком широкой для его лица. И тогда я понял, Дорока больше нет…

* * *

Дни превратились в слипшуюся, бесформенную массу. Неделя? Месяц? Год? Потеря счёта времени было частью пытки.

Темница будто дышала.

Стены нависали, шевелясь в полумраке, как бока спящего чудовища. Порой мне казалось, они сжимаются и хотят сдавить меня на смерть. Я щипал себя за руки до синяков, бил кулаками в камни до крови — острая, яркая боль была якорем, единственным доказательством реальности. Но она не будила от этого кошмара.

А что, если я уже сошёл с ума? Может, никаких цепей нет. Может, я давно лежу где-то в забытом склепе, а мой разум медленно пожирает сам себя…

Но хуже галлюцинаций была тишина.

Она заползала под кожу. Липла к нёбу, как прогорклый мёд. Шуршала в углах, будто тысячи невидимых насекомых точили мои кости изнутри.

Я начал шептать. Сначала просто слова. Потом — имена: Леама, Карион, Ведьма. Потом просто звуки, ругательства, бессвязные обрывки песен. А однажды закричал, пока горло не разорвалось в клочья хриплой, кровавой болью — лишь бы не слышать, как эта тишина смеётся надо мной.

Иногда… мне чудилось дыхание за спиной. Тихое, влажное.

Я оборачивался, сердце колотилось где-то в горле.

Никого.

Только тьма.

Только я.

И звук собственного сердца, бьющегося в такт паническому безумию.

А потом он пришёл снова. Как тень. Тихий, бесшумный, неосязаемый. Стоял там, где сейчас растекается лужа от протекшего ведра, и смотрел сквозь меня — будто я был всего лишь пятном на стене, случайной трещиной в камне.

Я сжал кулаки до хруста костяшек, вспоминая тот разговор.

— Присоединись к нам. Миада освободит тебя. Дарует новую силу.

Голос Дорока звучал чужим — плоским, безжизненным, словно его воспроизводил механизм, скрытый под кожей.

Его глаза… Они были мутными. Словно не от магии, не от чар — хуже. Как будто кто-то взял скребок и вычистил изнутри всё, что делало его Дороком. Оставил только оболочку. Послушную куклу.

— Ты уже мёртв, — прошептал я тогда, и в горле встал ком.

Он улыбнулся.

Слишком широко. Слишком неправильно.

— Здесь мы все обретем величие! Ты просто ещё не понял.

Я плюнул ему под ноги. Отвернулся, стиснув зубы так, что заболела челюсть.

Но в груди клокотала бешеная, беспомощная ярость.

Ведьма.

Мысль о ней, оставляла во рту горький привкус страха. Она ведь думала, что он её защитит, а он теперь может стать ее погибелью — Надеюсь, ты уже далеко отсюда, — мысленно обратился я к Кариону. — Надеюсь, ты не настолько упрямый дурак, чтобы лезть в эту подготовленную ловушку.

Но я знал его. Знал его глупое упрямство. Знал, как он хмурится и сжимает челюсти, когда кто-то говорит ему «нельзя».

— Если придёшь — убью тебя сам, прежде чем они это сделают, — лгал я пустой, холодной темнице, чувствуя, как ложь обжигает изнутри.

Леама… Маленькая ненки.

Сидит сейчас где-то в безопасном доме, наверное, кусает губы, чтобы не расплакаться. Или уже ревёт, не стесняясь, скучая по «веселому Терасу». Прости, маленькая. Я всё ещё здесь. Но я держусь.

Карион. Хмурый идиот.

Губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке.

— Чёрт, как же я хочу увидеть твоё вечно недовольное лицо прямо сейчас, — прошептал я в темноту.

Он бы уже орал. Клялся, что оставит меня гнить здесь за мою глупость. Проклинал на чём свет стоит, что так легко попался и послушал Дорока… а потом, стиснув зубы, придумал бы самый безрассудный план спасения.

— Только не вздумай тащить с собой ведьму. И не геройствуй в одиночку. Просто… будь уже здесь.

Я не просил о помощи вслух. Это было бы слишком слабо. Слишком по-человечески.

Но если бы просил, то твердил бы только одно:

— Пусть они не придут за мной. Пусть будут в безопасности. Дальше от этого ада.

Тьма молчала в ответ.

А в самой глубине души, в самом тёмном и спрятанном уголке, где живёт последняя, самая отчаянная надежда, что-то шептало:

…Пусть придут. Пожалуйста. Не оставляйте меня здесь одного.

Но тьма не отвечала. Только горячая, предательская слеза, вопреки всей моей воле, медленно скатилась по щеке, оставив солёный след и похороненную в камне мольбу.

* * *

— Опять не спишь?

Хриплый шёпот справа заставил меня вздрогнуть, хотя я и узнал эти шаги. Лёгкие, но с характерным, негромким бряцанием кирасы о ножны. Карст.

Молодой стражник. Слишком молодой и слишком… наивный для этого места. Его лицо ещё не успело покрыться той привычной коркой циничной жестокости, что бывает у тюремных псов со стажем. Иногда мне казалось, что только его редкие, неуверенные визиты не давали мне окончательно сорваться в безумие. Он стал приходить, когда его ставили на караул, обмениваясь парой нелепых, бытовых фраз. Я боялся признаться самому себе, насколько ценными, насколько живительными они были для меня.

— Если бы я спал, твой топот все равно разбудил бы даже мёртвого, — пробормотал я, но беззлобно, откашлявшись.

Карст фыркнул — звук, в котором было больше нервозности, чем насмешки. Он опустился на корточки рядом с решёткой. В его руке — черствый хлебный паёк и кружка мутной воды, в которой плавало что-то тёмное.

— Ешь. Пока другие не заступили.

Я взял еду, стараясь скрыть предательскую дрожь в пальцах. Голод был ещё одним тонким инструментом в их арсенале. Но Карст… Карст был тем самым слабым звеном, тем сколом в броне этой системы, за который можно было ухватиться.

— Зачем тебе рисковать? — Я специально сделал глоток воды медленнее, чтобы рука дрогнула. Эффект жертвы, уязвимости. — Тебя же посадят на моё место, если поймают.

— Меня никто не ловит, — буркнул он, но его глаза, мелькнувшие в мою сторону, выдали его. В них был страх. Настоящий страх.

— Миада ловит всех, — я опустил голову, изображая покорность и усталость. — Она наверное уже догадывается, что кто-то в карауле мне помогает. Усилила наблюдение. Чувствуешь, как участились смены?

Я знал, что попаду в цель. Карст невольно оглянулся через плечо в полумрак коридора, его плечи напряглись. В этот момент мой взгляд упал на массивный ключ, болтавшийся у него на поясе.

Не сегодня. Но возможно скоро.

Мысль пронеслась, острая и ясная. Я вспомнил недавнее: мимо моей клетки, едва бросив взгляд в мою сторону, прошли существа. Отдалённо — по силуэту — напоминавшие эльфов, но движущиеся странно, резко, а в их пустых глазах светилось тусклое, зловещее сияние. Миада создавала своё тёмное войско… Карст мог знать больше.

Когда его шаги затихли вдали, я позволил себе медленную, почти незаметную улыбку, которая не дошла до глаз.

Они правда думают, что сломали меня?

Где-то там, в самой глубине, под слоями боли, унижения и гнёта ошейника — она была. Магия. Не пламя, нет. Всего лишь тлеющий, почти мёртвый уголёк под грудой холодного пепла.

Оставалось только дождаться нужного ветра, чтобы раздуть его в пожар.

* * *

Я дремал, прислонившись к холодной стене, когда знакомый скрип тяжёлой двери врезался в полусон. Не стал открывать глаза сразу.

Карст.

— Ты… ты спишь?

Его шёпот теперь резанул по нервам по-новому — сдавленный, срывающийся, на грани истерики. Я медленно, с усилием приподнял веки. В тусклом, колеблющемся свете факела за решёткой его лицо показалось мне маской ужаса: бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых плавала паника. Губы подрагивали.

— Видишь как и я, призраков? — хрипло пробормотал я, ощущая, как каждое слово скребёт по пересохшему горлу. — Или просто решил проверить, не превратился ли я уже в одну из её тварей?

Карст проигнорировал колкость. Он оглянулся, потом резко присел на корточки так близко к решётке, что я почувствовал исходящий от него запах холодного пота и страха.

— Они выпустили их… — прошептал он, и голос его надломился, став детским, беспомощным. — Во двор Неба.

По спине пробежали мурашки. Я нахмурился.

— Кого именно?

— Крылатых, — Карст сглотнул так громко, что звук отозвался эхом. — Тех… тех, что раньше были эльфами из пограничного отряда. Теперь они… — он замолчал, зажмурился, будто пытаясь стереть картинку. — Они не говорят. Они только смотрят этими… стеклянными глазами. И издают такие звуки… клокочущие, будто у них внутри кипит грязь…

Мои пальцы сами собой впились в ладони, пока боль не прояснила сознание. Я знал, о чём он. Тварей. Искажённых, перекрученных тёмной магией, с кожей, покрытой чёрными жилами, с крыльями-перепонками. С глазами — пустыми, как у дохлой рыбы, но видящими всё.

— Миада ускорила эксперименты с Книгой, — прошипел я, и ненависть поднялась по горлу едкой желчью. — Скоро очередь дойдёт и до тебя. Ты же видишь, кого она отбирает — сильных, здоровых, преданных. Или тех, кто задаёт вопросы.

Карст дёрнулся, будто я ткнул его раскалённым прутом.

— Я… я не хочу этого. Я не хочу становиться этим.

— А разве кто-то спрашивает?

Стражник сжал кулаки так, что костяшки побелели, а на скулах выступили жёсткие бугры.

— Ты думаешь, я не видел, как это происходит? Они забрали Гаррина из моего отряда. Просто вызвали к ней. Через день он… вернулся. С их глазами. Не узнал меня. Не помнил даже своего имени… А ведь он, дурак, сам рвался к ней, молил о новой силе после ранения…

Я молчал, глядя на него. Видел этих «исправленных». Они не сопротивлялись больше. А некоторые, как Гаррин, сами тянулись к палачу, обманутые посулами могущества или исцеления. Страх и отчаяние — лучшие союзники тирании.

— Почему ты до сих пор здесь? — наконец выдохнул я. — Почему не сбежишь?

Карст замер, будто вопрос поставил его в тупик.

— Я… не знаю как, — он произнёс это тихо, и в этих словах была не трусость, а полная, парализующая потерянность

Я усмехнулся, ощущая, как трескаются сухие губы.

— Вот и я тоже. Знакомое чувство, не правда ли?

Между нами повисла тишина. Где-то далеко, глубоко в каменных недрах крепости, раздался протяжный, леденящий душу вой — полный такой тоски и пустоты, что по коже пробежали мурашки. Карст вздрогнул всем телом, и я увидел, как по его спине пробежала крупная, судорожная дрожь.

— Они скоро начнут отбор, — прошептал он, и в голосе его была та самая пустота, которую я слышал в своём собственном, — для следующей фазы. Будут искать тех, кто… кто слаб духом. Кто сомневается. Кто не подходит для её нового порядка.

— Значит, у тебя есть выбор, — я наклонился вперёд, цепи звякнули, впиваясь в израненные запястья. Мой голос стал тише, но твёрже. — Или ждать, пока из тебя сделают очередного немыслящего монстра, летающего инструмента для убийства…

— Или что? — он вскинул на меня взгляд, в котором мелькнула искра — не надежды, а отчаянной готовности слушать.

— Или стать тем самым слабым звеном, которое разорвёт эту цепь. Для начала — мою.

Карст замер, будто я ударил его обухом по голове. Он смотрел на меня, не понимая.

— Ты… ты хочешь, чтобы я помог тебе бежать? Один? Сейчас? Это самоубийство!

— Нет, — я оскалился в ухмылке, чувствуя, как внутри всё трещит по швам, но разум работает с ледяной ясностью. — Я хочу, чтобы ты сам сбежал. Потому что оставаться здесь для тебя — смерть, медленная или быстрая. А заодно… — я сделал паузу, давая словам упасть, как камни, — заодно прихвати с собой ценный груз. Меня.

Стражник смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах боролись страх, недоверие и та самая, едва тлеющая искра бунта.

— Это безумие.

— Ну, а превращение в крылатую тварь с пустыми глазами — очень разумная и достойная альтернатива, — я кивнул в сторону, откуда снова донёсся тот жуткий вой.

Карст закрыл глаза. Дышал неровно, прерывисто. Потом медленно, с трудом выдохнул:

— … Как? С чего начать?

Я придвинулся ближе к ржавым прутьям, так, что наши лица разделяли лишь сантиметры. Моё дыхание должно было быть ему слышно.

— Для начала… принеси мне ключи и мой кинжал.

* * *

Тьма в камере сгущалась, становясь почти осязаемой, но мои глаза давно научились вылавливать в ней малейшие детали. Каждую трещину в камнях, каждую ржавую полосу на решётке, каждую каплю влаги на потолке. Я видел… и анализировал. Это была единственная работа моего разума, не дававшая ему заржаветь.

Карст.

Этот молодой стражник был моим единственным, хрупким контактом с внешним миром. И это одновременно давало надежду и безумно раздражало.

Почему он помогает? Что им движет?

Я мысленно, как игральные карты, перебирал варианты, стараясь быть беспристрастным, холодным.

Страх? Да, он боится Миады и её творений. Боится стать одним из них. Но в его страхе есть оттенок — не животный ужас загнанного зверя, а осознанный ужас потери себя. Это уже не просто инстинкт. Полезно. Такой страх можно направить, можно использовать как рычаг.

Разочарование? Я узнавал этот взгляд — пустой, усталый. Взгляд человека, понявшего, что он служит не справедливости или долгу, а самому настоящему чудовищу. Возможно, он начинал как идеалист, веривший в закон и порядок Зораха. Теперь он видел истинное лицо этого «порядка». Разочарование рождает гнев. А гнев — энергию.

Может личная месть? Слишком часто его губы подрагивали при упоминании Миады. Слишком резко сжимались кулаки. Может, кто-то из его близких уже пал жертвой её экспериментов? Сестра? Возлюбленная? Мать? Месть — мощный, но нестабильный двигатель. Он может сломаться в самый неподходящий момент.

Или… доброе сердце?

Самый опасный и самый хрупкий мотив. Если он помогает из простого, глупого, неистребимого сострадания — он наивен. Он глупец. И… возможно, единственный по-настоящему достойный мужчина во всём этом Двору. И именно таких ломают в первую очередь.

Я прикрыл глаза, услышав знакомые, торопливые шаги в коридоре. Сердце учащённо забилось, но я заставил его успокоиться.

Он идёт. С этой странной, ещё не погасшей искрой в глазах.

Я должен использовать этот шанс. Должен сыграть на всех его струнах — страхе, гневе, жалости. Это моя работа. Моё выживание.

Но когда он, оглянувшись, просунул через решётку не только паёк, но и руку, наши пальцы случайно соприкоснулись. Я почувствовал ту же дрожь, что и у меня, а затем — холодный, гладкий металл, лёгко уместившийся в моей ладони.

Маленький, отточенный до бритвенной остроты кинжал и связка ключей.

Интересно.

Значит, выбор сделан. Значит, у нас теперь действительно есть нечто общее. Не просто тюремщик и пленник. Сообщники. Пусть и на разных сторонах решётки.

Я ловлю его взгляд, полный смеси страха и решимости, и медленно, намеренно, без тени прежней слабости улыбаюсь снимая кандалы.

— Следующий шаг, Карст. Открой камеру.

Это была не просьба, не приказ, а констатация факта. Если он действительно ненавидит Миаду так же, как я…Если в нём ещё жив дух того, кто может не просто бояться, но и бороться за свою жизнь, за свою душу.

Возможно…

Возможно, я в этой сырой тьме не один.

Карст замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по тяжёлому, почерневшему от времени замку. Его рука потянулась к поясу, пальцы нащупали ключ. Раздался резкий, скрежещущий звук, когда железо вошло в скважину. Он провернул ключ. Скрип был оглушительным в тишине.

Сердце заколотилось, уже не от страха, а от адреналина, от дикой, давно забытой жажды действия.

Пора. Пора действовать.