Субботин лежал тут же, на перекрёстке, сражённый пулей в висок. Рядом валялись два немца — один с простреленным горлом, а другой, посиневший, с вылезшими из орбит глазами, был задушен. Наклонившись, Быстров положил под голову мёртвого комсорга свою пилотку, достал из его карманов документы, постоял над ним молча и медленно отвернулся.
— За Ванюшку сто гадов убить мало! — глухо проговорил Кретов и, ни на кого не глядя, полез наверх…
Вторая рота продолжала наступление.
Решившись дать сигнал ещё до того, как была отбита контратака, Привалов вдруг ощутил, что то чувство неуверенности и недовольства собой, которое до сих пор давило и сковывало его, исчезло бесследно. Он понял, что обрести прежнее спокойствие помогла ему не одна лишь непосредственно надвинувшаяся опасность, но и великое сознание ответственности, неумолимо потребовавшее от него решительных действий. Уже одно то, что вторая рота, несмотря на потери, продолжала драться и не выпускала немцев из своих тисков, говорило о многом. Судя по всему, противник тратит если не последний, то главный резерв, тогда как у Привалова оставались нетронутыми остальные роты. Сейчас всё дело в быстроте: успеют Кубрачков и Овсюк ворваться на высоту, пока основные силы немцев связаны борьбой за траншею, — развязка наступит скоро.
Хотя теперь комбат и был уверен в успехе, всё-таки он с нетерпением посматривал в ту сторону, откуда должна была появиться первая рота. Миномётный огонь не стихал, напротив, он ещё более усилился после того, как немцы убедились, что их контратака сорвалась. Безусловно, Кубрачкову трудно. Настолько трудно, что он наверняка попросил бы сейчас помощи, если бы вместе с ним не находился парторг. Удивительная была у парторга способность одним своим видом внушать людям непоколебимую веру в успех даже в самой трудной обстановке. А главное, Кожевников умел найти и незаметно, не связывая чужой инициативы, подсказать командиру тот единственный выход из положения, который в итоге, как не раз убеждался Привалов, оказывался вместе с тем и единственно правильным. Вот почему там, где был Фёдор Фёдорович Кожевников, помощи обычно не требовалось. Привалов вспоминал его крупное, спокойно-добродушное лицо, его внимательные, с лукавой усмешкой глаза, скупые и точные жесты, всю его сильную, крепко сбитую фигуру и ясно представил Кожевникова в тот момент, когда тот неторопливо и деловито поднимается с земли, чтобы повести людей в атаку. «За мной, друзья. Ура!» — громко кричит он своим густым окающим басом, и тут же его лицо делается непривычно напряжённым и злым… Бойцы всегда старались в таких случаях обогнать парторга, прикрыть его своим телом, но успевали в этом лишь самые сильные. Мощное, раскатистое «ура», подхваченное всеми, враз поднимало людей, и Привалов, сам не однажды кидавшийся в атаку рядом с Кожевниковым, замечал, что в той цепи, где шёл парторг, отстающих не бывало…
— Товарищ капитан, вас «Вулкан» вызывает, — сказал радист несколько встревоженно, и Привалов тотчас понял причину этой тревоги: комбриг, очевидно, спрашивает, взята ли высота, а радист не знал, что ответить.
— Дай-ка я сам, — улыбнулся Привалов и надел наушники. — Постреляй пока за меня… «Вулкан», я «Амур». Как слышите меня?
— Слышу вас хорошо. Будете говорить с двадцатым. — Короткая пауза. Вдруг Привалов услышал частую стрельбу у себя за спиной. Стрельба быстро приближалась. «Неужели не успею переговорить?» — мелькнуло в голове, и Привалов ещё плотнее прижал наушники.
— Двадцатый у аппарата. Как там у вас дела?
Привалов узнал хриповатый голос комбрига. Повидимому, комбриг был чем-то недоволен, скорей всего, недоволен именно его батальоном, и поэтому Привалов ответил не сразу. Ему показалось, что говорить мешает треск в наушниках, но на самом деле его отвлекала всё нарастающая стрельба позади. Что там такое случилось? Неужели Кубрачков? Комбат невольно взглянул на часы и громко проговорил:
— Всё в порядке, товарищ двадцатый. Кубрачков подходит.
— Что? Откуда подходит? Ах, да, понимаю. Очень хорошо. Значит, задачу выполнишь?
— Да, товарищ двадцатый. Через полчаса квадрат будет наш полностью.
— Отлично. Смотрите, не задерживайтесь. У меня всё.
Привалов выпрямился. Взглянув на бруствер, хлопнул улыбающегося радиста по плечу, радостно воскликнул:
— Вот она — первая рота!
Первая рота ворвалась, наконец, на высоту и уже миновала траншею. Немцы бежали к деревне, выкашиваемые пулемётным ливнем…
А за деревней, на крутом западном скате, разъярённый Трубников в третий раз поднял роту Овсюка на штурм уцелевших дзотов. На этот раз немцы стреляли вяло, — как видно, самые упорные из них поняли, что сопротивление бесполезно. Бойцы стремительно поднимались по склону, позабыв об усталости. Трубников шагал без фуражки, ворот гимнастёрки был распахнут, тёмные глаза его горели исступлённо. Овсюк, идя сбоку, стрелял из автомата с одной правой руки — левая была перевязана.
Как только высота оказалась целиком занятой, всё в батальоне пришло в прежний порядок. Не успел Привалов уточнить с Кубрачковым последующую задачу, а ему уж доносили о подтягивании тылов, о готовности всех служб ко второму этапу боя. Возле него, неизвестно откуда, появились те люди, которые были нужны, — Володин с командиром противотанковой батареи Гурьяновым, парторг, ординарец, связные от рот, ожидавшие приказаний. Не было лишь комсорга Субботина, начальника связи, тяжело был ранен и эвакуирован в тыл замполит Манцуров. Рассказывали, что Манцуров, переведя медпункт к подножью высоты (выше подняться оказалось невозможно), тотчас отправился в первую роту и вместе с ней пошёл в атаку. Пуля пробила ему грудь, и, пока Кожевников перевязывал его, Манцуров говорил:
— Обидно, Фёдор Фёдорович. В самое горячее время приходится прощаться… Ты прав, с Приваловым можно воевать. Так и передай ему, а то сам я, видно, не сумею с ним проститься. Вернусь — тогда уж обо всём сразу договоримся… Ну, будь здоров…
Но особенно тяжело Фёдор Фёдорович переживал гибель Субботина. Комсорга он любил, как сына, винил себя за то, что не сумел уберечь его. «Да и как их, молодых, убережёшь? — думал он. — Не поставишь же каждого за своей спиной. Они все только боем и живут, вперёд себя и выскочить никому не дадут».
Фёдор Фёдорович, как правило, редко сидел на НП. Его тянуло к людям, туда, где непосредственно решался успех. В ротах он чувствовал себя спокойнее — забывал и о потерянной семье, и о своих личных невзгодах. Вот и сейчас, выспросив у комбата подробности о боев траншее и узнав обстановку, парторг спешно отправился догонять Кубрачкова. Трубников, повидимому, решил побыть в третьей роте, так как Овсюк, хотя и остался в строю, чувствовал себя неважно.
Привалов приказал Володину перебросить миномёты поближе к высоте. Противотанковая батарея уже снялась. Батальонные тылы также подтягивались за ушедшими вперёд ротами. Минуя высоту, машины по освободившейся дороге пылили прямо на запад. Взглянув на часы, Привалов изумился: было только одиннадцать утра. А он-то думал, что скоро уже вечер!
— Ну, что ж, пошли, товарищи. Теперь немцы не остановятся до самого шоссе, — сказал комбат окружающим, — если, конечно, они вообще сумеют до него добраться. Соседний батальон опередил их, как и предполагал комбриг. Ну, а мы прижмём немчуру сзади.
Они подошли к дзоту, который оборонял лейтенант Павлуцкий. Позади дзота, на бровке хода сообщения, один посреди изрытой минами поляны, сидел, опираясь о землю ладонями, пожилой боец. Вытянув правую, очевидно, раненую ногу, он смотрел туда, где шёл бой, и улыбался. Его худое, небритое лицо, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами, было сурово и вместе с тем радостно, отражая, видимо, не только то, что он чувствовал в эту минуту, но и то, что он пережил полчаса назад. Привалов подошёл к бойцу вплотную, негромко спросил:
— Ранен?
Словно не расслышав вопроса, боец удовлетворённо произнёс:
— Ну, теперь всё… Можете кричать капут, сволочи. — И, обернувшись, пояснил: — Здо́рово мы им дали, товарищ капитан. Жалко, ребят наших нет. Посмотрели бы они сейчас, как фрицы удирают… Я-то ранен, товарищ, капитан. — меняя тон, неохотно продолжал он, — а вот ребята погибли. Все пятеро, что в дзоте были. И лейтенант тоже…
— Разве немцам удалось ворваться в дзот?
— Да они три раза врывались, а всё без толку, — оживляясь, заговорил раненый. — Мы их вышибали гранатами, а потом гранаты вышли. И патроны тоже. У лейтенанта одна противотанковая осталась он и говорит нам: «Пусть врываются, я их взорву». И взорвал только не сразу, а когда нас двое всего осталось. Зубами дрались, право слово… А потом он взорвал. Там фрицев штук восемь лежит, можете посмотреть. Лейтенант погиб, а меня печка спасла. Дзот-то, видать, давнишним, там печка была из кирпича сложена. Разнесло и ее, а я жив остался. Ногу, правда, повредило да это не в счет, в госпитале выправят. Лейтенанта жалко…
— Да, жаль, — сказал Привалов. — Как твоя фамилия?
— Я новенький, из пополнения. Бондин моя фамилия, товарищ капитан. Из первого взвода второй роты.
— Вот что… — Привалов хотел сказать, что Бондин и его товарищи — настоящие герои, что батальон будет всегда гордиться ими, но запнулся, подумав, что это и без слов каждому ясно. Да и сам Бондин едва ли ожидал услышать что-либо подобное — он испытывал некоторую неловкость оттого, что остался жив, когда товарищи его погибли в смертном бою все до единого. Солдату очень хотелось поподробнее рассказать о том, как они дрались, но он боялся, что ему не поверят или просто сочтут хвастуном, и потому помолчал, насторожённо следя за умолкшим на полуслове комбатом. А Привалов, так и не найдя нужных и простых слов о мужестве, в душе боявшийся, что они могут показаться окружающим слишком красивыми и поэтому фальшивыми, скрывая смущение, докончил:
— Ты перевязан, Бондин? Идти помаленьку можешь? Коротков, проводи его в санчасть, проследи, чтобы о нём позаботились и отправили с первой же машиной в госпиталь. Спасибо, товарищ Бондин, за всё, что вы сделали для батальона. Из госпиталя напиши нам. Поправишься — возвращайся сюда. Будем ждать.
— Обязательно вернусь, товарищ капитан, — обрадованно улыбнувшись, сказал Бондин. — Я хоть и недавно в вашем батальоне, а привык за эти дни, будто год с вами воюю. В госпитале не залежусь, будьте спокойны.
— Ну, нет, давай договоримся: лечиться ты будешь не спеша, добротно. Чтоб на всю жизнь следов от немецкой пули не осталось, — проговорил комбат и крепко пожал горячую руку солдата.
Две недели подряд бригада непрерывно наступала. Было пройдено и взято немало деревень, но с каждым днём брать их становилось всё труднее. Фронт ещё весь был в движении, однако все чувствовали, что скоро наступит передышка.
На юге, после блестящего разгрома 6-й немецкой армии под Сталинградом и взятия Ростова и Ворошиловграда, фронты насторожённо молчали. Привалов, да и не только он, понимал, что именно там должна произойти в недалёком будущем новая грандиозная битва.
А здесь им не пришлось освободить ни одного, даже самого маленького города. Часто бои шли за отдельные окопы, за перекрёстки дорог, за лишнюю сотню метров, улучшавшую наши позиции. Всё это в сводках именовалось не иначе, как «боями местного значения». Белорусские просторы, о которых ещё весной мечтал Привалов, попрежнему были далеко.
Бригаду то и дело перебрасывали с одного направления на другое. Переходы делали по ночам, по непроезжим дорогам, а то и вовсе без дорог. Ночь шли иногда под проливным дождём, а утром, едва светало, ввязывались в бой. Всё это представлялось для некоторых слишком скучным и лишённым какой бы то ни было романтики. Так, по крайней мере, думал Трубников. Не о таких боях и походах мечтал он в первый день наступления. Если тогда начштаба рвался вперёд, не помышляя об опасности, то теперь им овладело глубокое равнодушие ко всему. Не стоит, говорил он себе, тратить порох на мелочи. Вот когда бригада вырвется на оперативный простор, тогда Трубников покажет, на что он способен. А бои «местного значения», эти фронтовые будни с их утомительным однообразием и бесконечным топаньем по грязи — не для него. Рано или поздно вновь выглянет солнце, снова запылят от густых колонн большие дороги большого наступления…
Трубникова удивляла неиссякаемая энергия людей, с которой они изо дня в день дрались за ничтожные клочки территории. Он, конечно, знал, что они тоже мечтают о будущем большом наступлении, однако не хотел понять того, что это будущее оправдывало в их глазах все теперешние жертвы и лишения.
Привалов был также несколько разочарован, но тщательно скрывал это ото всех и тем более от Трубникова. Он попрежнему был внешне спокоен, деятелен и, казалось, вполне доволен тем, что ему приходилось делать. Привалов и в самом деле отдавал все свои силы и внимание даже коротеньким стычкам с врагом, хотя и считал себя способным на большее. «Раз мне приказано взять вот этот маленький бугорок, — рассуждал комбат, — значит, он нужен командованию, и я возьму его…»
Однажды, сразу после очередного марша, Трубников хмуро заявил Привалову:
— Знаешь, мне всё это начинает надоедать.
— Что? Война? — усмехнулся тот, устраиваясь с котелком супа на мокрой траве и жестом приглашая Трубникова откушать с ним.
— Надоели вот эти бесконечные переходы, дождь, счёт отвоёванной земли на метры, — досадливо произнёс начштаба, беря ложку. — По сути дела, мы топчемся на месте. А ведь как хорошо началось! Помнишь высоту 178,1? Вот был день! Я уж думал — это и есть решающее наступление.
— Всякое наступление должно быть решающим, то есть оно должно привести к намеченной цели, — заметил Привалов. — Ну, а что ты предлагаешь?
— Остановиться, собраться с силами и ударить по-настоящему.
— Но прежде надо отвоевать выгодные рубежи. Мы сейчас это и делаем.
— По-твоему, Юхновка — тоже выгодный рубеж? — иронически сказал Трубников, ёжась от сырости. — Для чего может понадобиться эта деревня в данный момент? Другое дело, если бы она господствовала над окружающей местностью.