«Ежели провалим операцию, оправдания никому из нас не будет, — подумал Привалов, — Впрочем, отчего же провалим? Откуда это видно?» Он с особой ясностью и остротой почувствовал сейчас свою долю ответственности и понял, что все ждали от него решения.

С внезапной, ещё небывалой до сих пор уверенностью, которая была заметна и в его голосе и в просиявших глазах, Привалов заговорил:

— Всё ясно. Пока Макаров не захватит левофланговые дзоты, немцы не дадут Кубрачкову подняться. Но атаку они должны начать одновременно. Значит, Кубрачкова надо предупредить…

— Разрешите, я пойду, — тотчас сказал Трубников.

— Нет, ты нужен на НП. Пойду я, — оживляясь, заявил Манцуров.

— Нет, товарищи. Вы оба понадобитесь в другом месте, — мягко, но твёрдо сказал Привалов и оглянулся. Позади, в двух шагах от офицеров, лежал ефрейтор Коротков, ординарец Привалова. Коротков за пять месяцев совместной службы научился понимать своего капитана с полуслова. Вот и сейчас, едва Причалов остановил на нём взгляд, как Коротков уже вскочил на ноги и, вытянув руки по швам, молча ждал приказаний.

— Ты понял, Коротков, что требуется? Я дам сигнал — серию красных ракет. Это будет означать качало атаки и для первой и для второй рот.

— Понял, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Подожди. Сейчас я переговорю с Макаровым, выясню, в каком он положении.

Связь только что наладили. Двое связистов так и не вернулись с линии. Провод мог быть порван в любой момент, нужно было спешить. Привалов торопливо взял протянутую телефонистом трубку.

— Алло, «Берёза»! «Берёза»!? Ну, как, Макаров, дела? Неважно? Потерпи, скоро легче будет. Что?

Голос Макарова был неузнаваем, хотя манера говорить быстро и напористо осталась прежней.

— Плохо! Жмут, черти, с трёх сторон. Особенно слева… Два окопа уже заняли.

— Как заняли? — повысил тон Привалов.

— Обыкновенно… Там ни одного человека в живых не осталось. Вот и заняли.

— А дзот?

— Дзот в наших руках, держим. Там у меня Павлуцкий. Траншею тоже будем держать, но трудно, очень трудно. Где Кубрачков? А Овсюк? Не могу же я один…

Макаров умолк, не кончив фразы: провод всё-таки порвало.

Всерьёз обеспокоенный, Привалов выпрямился.

— Значит так, начальник штаба. Я пойду к Макарову, там и НП свой устрою. А ты иди к Овсюку. Найди и заставь его воевать. Объясни, в чём дело, а решение пусть принимает он сам. От Овсюка сейчас зависит многое. Сигнала не ждите, атакуйте немедленно. На высоте встретимся. — И, повернувшись к Короткову, добавил: — Можешь итти, Коротков. Всё остаётся так, как я сказал. Не забыл?

— Никак нет, товарищ капитан, — скупо улыбнулся Коротков. — Сделаю.

— Только будь осторожен, под пули не попадайся. Посылать больше некого да и времени нет.

— Сделаю, — повторил Коротков, снимая с плеча автомат.

Трубников и Коротков пошли одновременно, но в разные стороны.

— Ну, всё… Черненко, — обратился комбат к начальнику связи, — доложи в штаб бригады, что мы уходим на высоту 178,1. Потом догонишь меня. Рацию я беру с собой.

— А мне ты, кажется, отвёл роль наблюдателя, — хмуро произнёс Манцуров. — Напрасно я не пошёл сразу с Макаровым.

— Почему? С ротами ушли парторг с Субботиным, а комбат, по-вашему, должен остаться один? — Привалов коротко улыбнулся, но тут же серьёзно добавил: — Меня беспокоит судьба раненых. Вывезти их с высоты пока невозможно, значит, надо перебросить туда медпункт во главе с доктором. Выбрать безопасное место, обеспечить всем необходимым. По-моему, лучше вас никто это дело не организует.

Манцуров удивлённо посмотрел на Привалова. Морщины на его жёлтом лице медленно разгладились.

— Хорошо. Я уже думал об этом. Переброшу медпункт, помогу наладить эвакуацию и приду к вам. Если увидите Кожевникова раньше меня, передайте ему вот эту сводку Информбюро. Только что принесли из политотдела.

— Передам обязательно. А как же вы? Это последний экземпляр?

— Я её наизусть выучил, — улыбнулся Манцуров. — Раненым расскажу.

*

Прибыв на высоту, Привалов сразу же понял, насколько трудно осуществимым бывает то, что кажется вполне возможным издали. Макаров не мог начать атаку немедленно. Он едва удерживал то, что захватил. Ему, правда, удалось отбить первую контратаку, но он не был уверен, что удастся это сделать вторично. А между тем немцы, почти не маскируясь, готовились к решительному броску.

Странно, несмотря на угрожающее положение, Привалов, осмотревшись и оценив свои силы, удовлетворённо отметил, что первоначальный план боя задуман им правильно. Обходный манёвр Овсюка принесёт свои плоды, если будет доведён до конца. «А может, мне самому надо было пойти с ним? — подумал Привалов. — Или послать в обход не Овсюка, а Макарова? Нет, Макаров нужен был здесь. А там сейчас Трубников, он понял меня и сделает всё, что возможно».

Острота обстановки вызвала в Привалове злость и неукротимое желание победить во что бы то ни стало. Он уже знал по опыту, что если сумеет совместить эту злость с холодным расчётом — победа будет за ним.

— Товарищ капитан, комбриг вызывает.

Измученный, в грязном, во многих местах порванном маскхалате, телефонист неуклюже перевернулся в тесной траншее с живота на бок и подал комбату трубку. Сидевший напротив радист, сняв наушники, посмотрел на Привалова, как бы говоря: знаем, о чём комбриг спрашивать будет, не в первый раз. Скажите ему — всё в порядке.

— «Амур» слушает. Пятый у телефона.

— Говорит двадцатый. Где вы находитесь?

— Нахожусь в квадрате 42—64.

— Что? Вы заняли его полностью?

— Ещё нет, но скоро займём полностью.

— Знаю, что займёте, да мне надо, чтобы вы побыстрей это сделали. Имейте в виду, ваш сосед хорошо работает, не подведите его. Ваша задача — не защищаться, а наступать. Если нужно, повторите артналёт. У меня пока всё.

Привалов мгновенно вспотел. Комбриг даже и словом не обмолвился о том, чтобы продержаться. Наоборот, он требует атаковать, и Привалов понимал, что именно это необходимо сейчас, понимал лучше и отчётливее, чем за минуту до разговора. Было очевидно: если немцы разгадают замысел комбрига и если к тому же им дать передышку здесь, то они, возможно, не только избегнут окружения, но и сами попытаются окружить прорвавшиеся на флангах батальоны. Разве не было на войне случаев, когда хороший замысел начальника из-за плохих исполнителей оборачивался против него самого?..

Макаров уже знал, что комбат на высоте, и спешил доложить ему обстановку. Но докладывать не пришлось. Выразительно кивнув на зажатую в руке трубку, Привалов коротко сообщил:

— Полковник сказал: атаковать.

— Атаковать? — удивлённо воскликнул Макаров, сдвигая на затылок измятую фуражку. — Ну да, правильно, я этого и ожидал… Мне, наверно, со страху показалось, что атаковать нельзя, а теперь я вижу, что можно. Значит, он так и сказал — атаковать? — всё более веселея, переспросил он.

— Да, — кивнул Привалов и, выглянув за бруствер, торопливо добавил: — Но сначала надо отбить контратаку. Они уже подходят.

Не отвечая, Макаров бросился назад. Он бежал, пригнувшись, ударяясь то левым, то правым плечом о стенки траншеи, держа за ремень автомат. Привалов проводил его взглядом до ближайшего излома, затем, нащупал рукой лежавшую в нише сумку с ракетами и ракетницу. Изготовившись к стрельбе, он вновь почувствовал прежнее недовольство собой. Стрелять — это так просто, подумал, Привалов (хотя полчаса назад думал другое), а вот не дать немцам никакой возможности контратаковать, бить их на всех направлениях, умело координировать усилия своих рот — это в сто раз сложнее, чем самому отбиваться. «Ладно, с высоты мы всё равно не уйдём, — твёрдо решил он. — Сигнал всё-таки будет. Только бы Коротков дошёл до первой роты…».

Первым открыл огонь по немцам дзот, в котором засел лейтенант Павлуцкий. Дзот был ближе к врагу, чем траншея, и сразу заставил немцев залечь. Вскоре, однако, им удалось приблизиться к нему вплотную, несмотря на потери. Привалову показалось даже, что дзот уже взят, но вслед за тем он понял, что борьба ещё не окончилась. Осаждённые встретили гитлеровцев гранатами и автоматным огнём в упор. Атака на время захлебнулась.

Привалов не знал, сколько бойцов осталось в дзоте, жив ли сам Павлуцкий, сможет ли он продержаться хотя бы полчаса до подхода подкрепления. Тревога за его судьбу поглотила все мысли комбата. Однако помочь пока было нечем. Момент для сигнала ещё не пришёл.

Слева, куда побежал Макаров и где траншея, извиваясь, уходила к деревне, завязалась рукопашная. Как видно, пулемёт Черепанова тоже не смог остановить врага. А может, его уже нет в живых. Позабыв об опасности, Привалов поднялся над бруствером и посмотрел туда, где не было ни наших, ни немецких разрывов, — бой шёл в земле. С минуты на минуту он мог перекинуться сюда, а Кубрачкова всё нет, он, наверно, ждёт сигнала. И Овсюка тоже…

Оглянувшись, комбат увидел, что оба связиста продолжают стрелять, и встретился с ними глазами. Радист улыбнулся. «Сейчас мы им всыплем», — сказал он своей улыбкой, и Привалов понял это. Осенённый новой решимостью, комбат весело крикнул:

— Вот теперь начнём мы. Приготовить гранаты!

В дымном небе, рассыпав веер искр, ярко вспыхнула красная ракета. Не успела она догореть, как Привалов выстрелил ещё раз…

*

Кажется, всё было, как прежде, — тот же пулемёт, те же глаза и руки, те же ребята рядом, — а немцы всё-таки прорвались. Впервые за много боёв Черепанов вынужден был оставить совершенно исправный пулемёт. Он отбивался сначала автоматом, потом гранатами. «Максим» стоял на дне траншеи в наскоро отрытой нише, и Черепанов, мучаясь сознанием своей вины, выжидал удобной минуты, чтобы вновь выкатить остывший пулемёт на площадку. В том, что эта минута скоро придёт, Кузьма Ефимович не сомневался. Тем более, что немцам не удалось сразу захватить всю траншею, а второй волны атакующих не было видно.

Павел Дягилев, второй номер, и сержант Быстров, не сговариваясь, всячески оберегали Черепанова, не давая ему выскакивать вперёд, и Кузьма Ефимович, вопреки обыкновению, не обижался на это. В душе он считал, что ещё успеет искупить допущенную им оплошность, а до тех пор рисковать без надобности не стоит. С ними был ещё один боец, ростом чуть пониже Быстрова, но такой же коренастый и подвижной, ловкий, как акробат. На нём не было ни маскхалата, ни каски, ничто не стесняло его, когда он передвигался по узкой траншее или полз на животе, чтобы бросить гранату в занятое немцами колено окопа. Звали бойца Антон Кретов.

Улучив секунду затишья, Черепанов выглянул на поверхность. Он рассчитывал увидеть, наконец, вторую цепь атакующих, ради которой стоило тащить пулемёт на площадку, но тут опять зашевелились «соседи», как называл он немцев, сидевших за ближайшим изломом траншеи, и Кузьме Ефимовичу снова пришлось взяться за автомат.

Быстров с Кретовым гранатами отогнали фрицев назад, а затем, не дав им опомниться, продвинулись вслед за ними ещё на одно колено.

Продвигаясь, Быстров радовался не тому, что отвоёван ещё десяток метров траншеи, а тому, что только теперь он стал отчётливо слышать русские голоса впереди, хотя и не знал, кто пробивается им навстречу. До сих пор он думал, что из всей роты дерутся лишь они четверо, что пробиваться по траншее неизвестно куда и неведомо к кому, пожалуй, бессмысленно, а надо только продержаться, пока подоспеет помощь. Теперь же, когда стало ясно, что вторая рота жива, что она продолжает драться, Быстров решил наступать. Вот только хватит ли им на первый рывок гранат?

— Сергей, смотри! Ракета! — не то радостно, не то встревоженно крикнул Кретов; не успел ещё Быстров поднять головы, как Кретов возбуждённо сказал: — Наша! Ей богу, наша! Это комбат сигналит!

— Ты не ори, сейчас разберёмся, — скрывая волнение, отозвался Быстров.

— Сдуру кто-нибудь выпалил, — недоверчиво пробурчал Черепанов. — Ну её к лешему. Ежели это немецкая ракета — жди пакости, зри в оба… Ого, ещё одна! Дело серьёзное. Ты что, Серёга?

— А, вот что! — блеснув повеселевшими глазами, ответил Быстров. — Атаковать надо! Это сигнал, не иначе. Это наша ракета. Антон, гранату! — неузнаваемо жёстким голосом приказал он, перехватывая автомат обеими руками и приседая, как перед прыжком.

Заметив, что Кретов с недоумением смотрит то на него, то на зажатую в ладони гранату, Быстров угрожающе повторил:

— Гранату, я сказал! Вперёд!

— Правильно, Сергей. Сейчас мы им дадим прикурить, только имей в виду: это последняя граната. Побереги приклад для фрицев.

Выпрямившись, Кретов с силой метнул рубчатую увесистую «феньку» в соседнее колено траншеи, но опередить Быстрова не смог. В два прыжка тот скрылся за изломом, ибо на этой стремительности он и строил весь свой план.

Не успели немцы и головы поднять после разрыва, а Быстров уже прошивал их автоматной струёй… Ещё одну гранату кинул Дягилев.

Так они пробежали метров тридцать — Быстров, за ним Кретов, Дягилев и последним Кузьма Ефимович. Впрочем, Черепанов скоро отстал, бегом вернулся к пулемёту, выкатил его из ниши и, позабыв об усталости, догнал остальных так поспешно, что никто даже и не заметил его отсутствия. Между тем в траншее немцев как будто больше, и не было, хотя стрельба впереди не прекращалась. Возможно, они укрылись в ходах сообщения и устроили на первом же перекрёстке засаду, а может, вылезли на поверхность, чтобы напасть сзади. На минуту Быстров остановился, раздумывая, что предпринять. Лишь Черепанов чутьём старого солдата угадал правду: немцы отступили. Но от кого? Не от них же четверых, в самом деле?

«А хотя бы и от нас… Что ни говори, а мы здорово-таки на них нажали», — не без гордости подумал Кузьма Ефимович. Он тут же наскоро проверил пулемёт. Дягилева, устремившегося было за Быстровым, вернул окриком:

— Пашка! Ты куда? Забыл, кто ты есть? Ленты давай. Сейчас нам только и действовать, понял? Не видишь, убегают фрицы.

Быстров с Кретовым осторожно двинулись дальше. Там, где траншея соединялась с ходом сообщения, они увидели ребят из второго взвода. Но радость этой встречи была непоправимо омрачена печальным известием: оказывается, пять минут назад был убит комсорг. Это он вёл людей навстречу Быстрову.