— Да, непримечательная деревня и стоит на голом месте, а взять её надо. Таков приказ комбрига… Да сбрось ты мокрую плащпалатку, сразу теплее будет. Дождь, кажется, перестал. — Привалов посмотрел на небо, с радостью заметил, что облака понемногу рассеиваются, веселее продолжал: — Будет и от Юхновки польза, Саша. Обязательно будет. На войне, брат, зря ничего не делается. Нам с тобой пока неизвестно, а через месяц, возможно, наша Юхновка станет плацдармом исторического наступления. Гордиться будешь!

— То, что мы сейчас делаем, должны делать пехотные части, — не меняя тона, сказал Трубников. — Ведь мы не используем в этих условиях своего главного преимущества — подвижности.

— Зато полностью используем свою огневую мощь. Да и подвижность у нас неплохая, комбриг нами доволен, — не без удовлетворения сообщил комбат.

— Не знаю, может, нами он и доволен, но едва ли полковник вообще доволен доставшейся бригаде ролью, — упрямо возразил Трубников. Бросив ложку, он раздражённо буркнул: — Чорт возьми, когда начпрод научится выполнять свои обязанности? Суп опять холодный.

— Вот насчёт супа ты правильно сказал, — согласился Привалов. — Плохо мы следим, как бойцов кормят. И не только за этим. Баню вот уже третью неделю не удосужились устроить, а ведь времени было достаточно. Да что баня! Горячего чаю, и того нет уже второй день… — Внезапно перейдя на официальный тон, Привалов жёстко продолжал: — Вчера ты о настроении мне говорил. Дескать, настроение у людей падает. Не туда смотришь, товарищ начальник штаба. Настроение у людей хорошее, но мы, повидимому, хотим, чтобы оно испортилось. Война — это прежде всего труд, самый опасный и тяжёлый труд. И труда здесь в десять раз больше, чем подвигов. Если ты думаешь, что в бою нужен лишь острый штык и храброе сердце, то глубоко ошибаешься. К подвигу солдат надо готовить и самому готовиться. Готовиться заранее, не упуская ни одной мелочи. Я знаю, ты «мелочей» не признаёшь, а на деле мы без них и шагу не можем ступить. Поэтому, как командир, будь добр повседневно заботиться о быте людей и от других этого требуй. Помпохоз с Кожевниковым всего не охватят, а ты за последнее время вовсе перестал о батальоне думать…

— О чём же я думаю, по-твоему? — вспыхнул Трубников.

— О себе, вероятно, — коротко ответил Привалов. — Ему, видите ли, надоело! А другим, думаешь, не надоело? Но ведь фашисты ещё на нашей земле.

— А я что предлагаю?! — возмущенно воскликнул Трубников. — Я и предлагаю их бить, но не булавочными уколами, а так, чтобы клочья летели!

— Летели от них клочья, Саша, и ещё полетят, — улыбнулся Привалов, всегда смягчавшийся, как только Трубников начинал выходить из себя. — Вспомни Москву, Сталинград, Кавказ. А мы разве плохо били немчуру зимой? И теперь неплохо бьём, а придёт срок — и добивать будем. В такой войне всё с расчётом делается, и булавочные уколы тоже иногда необходимы. Так что ты зря размагнитился. Бои, которые мы сейчас ведём, очень тяжелы, хотя бы потому, что в большом наступлении крылья удачи сами несут бойца вперёд, а здесь каждый метр приходится брать с боем. Ведь даже самый короткий бой — это всё-таки бой, и он требует напряжения всех физических и духовных сил, а не одной лишь веры в счастливую звезду. По сути, что такое Юхновка? Это небольшая ступень по дороге победы. Попробуй, возьми её без единой жертвы — и ты совершишь тот самый подвиг, о котором мечтаешь.

— Ерунда! Её даже в сводке не упомянут, — усмехнулся Трубников.

— Ах, вот что! — нахмурился Привалов. — Значит, тебе хочется в газеты попасть? Ну, если ты только об этом мечтаешь, то ничего из тебя не выйдет хорошего. Подвиг ради подвига, а батальон сам по себе? Какой же ты командир после этого?

— Что же, по-твоему, я мало сделал для батальона?

— Мог бы сделать больше, — резко ответил Привалов. — Ты становишься не лучше Старцева. Только тот считал, что батальон создан, чтобы удовлетворять его честолюбие, а ты хочешь добиться славы помимо батальона. То и другое глупо, Саша. Все мы одинаково стремимся к победе, и ради неё надо забыть о себе. Один ты всё равно ничего не добьёшься. А общими силами мы добьёмся всего — и славы, и скорой победы. Ты подумай ещё раз над этим, дружески советую. И не забудь о том, что я сказал насчёт бани, чаю и прочих «мелочей», как ты выражаешься.

Трубников молча поднялся, отряхнул плащпалатку от дождевых капель и пошёл к кухням, стоявшим неподалёку в ложбине. Там раздавали завтрак.

Привалов проводил его долгим взглядом, коротко улыбнулся и развернул на коленях карту…

Друзьями Привалов и Трубников стали не сразу. Они по-разному воспринимали войну, по-разному и она меняла их, но у обоих кое-что было и общим — вера в себя, искренность в словах и поступках. Их свёл не только единый служебный долг, почти одинаковый возраст и ночёвки бок о бок, а и некое любопытство друг к другу.

После первого же боя, в котором им пришлось пролежать три часа в снегу под минами, а потом идти в атаку, лёд отчуждения был сломан окончательно. Оба как-то враз почувствовали необходимость и неизбежность дружбы. Постоянные стычки со Старцевым сблизили их ещё больше.

Не высказываясь открыто, Привалов полюбил Трубникова и, поняв его увлекающуюся натуру, использовал любой повод, чтобы «образумить», как он говорил, своего приятеля. Внешне эти разговоры никак не отражались на Трубникове, да и в душе он также был во многом не согласен с Приваловым.

Трубников непоколебимо верил, что его час придёт. Он искренне был убеждён, что всё, что он делает изо дня в день, отнюдь не является подвигом, о котором мечтал с первого дня войны. Это был неугомонный, нетерпеливый и впечатлительный человек. Когда-то, ещё в сорок первом году, Трубников был разведчиком. Он совершал опаснейшие вылазки, не раз ходил к немцам в тыл, нередко приводил «языков», но при этом не умел беречь ни себя, ни своих людей, и его скоро перевели в линейную роту. Со своим взводом Трубников всегда шёл напролом, а после боя частенько забывал позаботиться о подчинённых. Постепенно горячности в нём поубавилось, но, даже став начальником штаба, он остался верен себе: как только возникал бой — шёл на передний край.

Удивительно было то, что, несмотря на кажущуюся легкомысленность, никто вернее Трубникова не угадывал, где противник слабее всего и когда нужно напрячь все силы для решительного удара по врагу. Недаром даже Старцев завидовал воинскому счастью Трубникова.

Как-то в минуту откровенности Трубников признался, что Привалов довольно удачно руководит батальоном, хотя в таких боях, какие ведёт он, особого таланта, дескать, не требуется.

— Но я не завидую, — тут же добавил Трубников. — Каждому предназначено совершить то, на что он способен.

Со стороны их отношения выглядели несколько странными: часто и резко споря, они всякий раз скоро мирились. Спор — это был их способ обмениваться мыслями и проверить себя. Тем не менее Трубников за последнее время, особенно после отставки Старцева, спорил уже не столь азартно и настойчиво, как прежде, и удивлялся в душе, что наедине стал больше задумываться над словами Привалова.

Фёдор Фёдорович Кожевников также иногда участвовал в этих спорах, причём всецело был на стороне Привалова. Под конец, улыбаясь, говорил: «Хоть ты и не прав, Саша, а спорить с тобой приятно. Жаль только, что логики в твоей философии и поступках мало. Пора уж тебе понять, что на войне любой поступок может быть оправдан лишь его необходимостью для общего дела».

Кожевников, оставаясь парторгом, временно исполнял также обязанности заместителя комбата по политчасти.

О Манцурове вспоминали многие, особенно Привалов, всегда ценивший его уменье разговаривать с людьми и заботиться о них.

Однажды после тяжёлого перехода батальон остановился на отдых в лесу. Место было сухое, стоянка предполагалась короткая, и Привалов, обходя роты, был несколько удивлён тем, что бойцы делают для себя удобные шалаши из еловых веток.

На его вопрос старый солдат Кузьма Ефимович Черепанов охотно ответил:

— Дождик скоро будет, товарищ капитан, зачем же зря мокнуть? Капитан Манцуров, бывало, не только посоветует нам жильё оборудовать, а ещё и покажет, как лучше сделать. У кого, говорит, уютнее землянка окажется, к тому и побеседовать в первую очередь зайду… Ну, мы и старались, потому что каждому хочется с партийным человеком по душам поговорить. Заботливый был капитан, душевный. С любым вопросом к нему обращайся — на всё даст ответ… Оно, может, и небольшой дождик будет, а всё-таки под крышей лучше. Силы-то беречь для дела надо, я так думаю.

— Да, да, отдыхайте, скоро опять в поход, — сказал Привалов и долго ещё смотрел, как бойцы быстро и ловко устраивали для себя нехитрое «жильё».

О Субботине и Павлуцком вспоминали всякий раз, когда приходилось трудно в бою, или когда на отдыхе заходил разговор о героизме и батальонных традициях. С нескрываемым восхищением отзывался о Павлуцком Трубников. Он искренне жалел, что в тот критический момент не оказался вместе с лейтенантом и не смог ничем ему помочь. Впрочем, жалел об этом не только Трубников, а все, кому довелось участвовать в том памятном бою за высоту 178,1.

*

Юхновку батальон взял вчера вечером. Деревня была основательно разбита. Серый удушливый дым от догоравших на окраине изб стлался по земле грязно-траурным полотнищем. Многие избы стояли с распахнутыми окнами, пугая тишиной и запустеньем. Сараи покосились, у некоторых были сорваны крыши, ветер разметал по дворам клочки сена и прошлогодней соломы.

На рассвете первыми появились в деревне трое стариков. Привалов, возвращавшийся из второй роты вместе с офицером связи Бугровым, увидел, как старики не спеша шли от избы к избе, заглядывали через окна внутрь, стучали по стенам топорами, пробуя их крепость.

Один из них, низенький, худой, с белой бородкой клинышком, одетый в солдатский ватник, заметив офицеров, перешёл улицу и ещё издали скороговоркой произнёс:

— Ну, вот и встретились! А ведь мы вас раньше поджидали, ещё на той неделе. Слышим, гремит за лесом, значит, думаем, наши близко. Здравствуйте, товарищи дорогие.

— Здравствуй, отец, — сказал Привалов. — А где же остальной народ?

— А в лесу, — махнул рукой старик, засовывая топор за пояс. — Там у нас и скот, и кое-какое имущество, и даже кухня немецкая имеется. Как учуяли, что немцы удирать собрались, так и перебрались в лес. А теперь, выходит, возвращаться пора.

— Не рановато, думаешь? Немцы вон за бугром, — улыбнулся Привалов.

Старик, выставив бородку, с мгновенье смотрел на Привалова, словно раздумывая, — шутят с ним или говорят серьёзно, затем, прищурившись, опасливо спросил:

— Неужели опять в деревню их пустите?

— Не пустим, отец, — серьёзно сказал Привалов. — Только вы бы подождали ещё денёк-два, пока немца подальше отгоним. Деревню, наверно, обстреливать будут.

— А нам не привыкать, — бодро ответил старик. — При немцах жили — мучились, ну, и в лесу тоже невесело. Осточертела эта нищенская жизнь, охота опять в своём доме хозяином стать. У меня-то дом немцы спалили, ну, да колхоз поможет, в месяц выстроюсь.

— Поэтому вы и с топорами ходите? — поинтересовался Бугров.

— А мы вроде разведки, — охотно пояснил старик. — Выясним, у кого что порушено, где какой ремонт нужен, и обратно. Собрание рассудит, за что первым делом браться. — Он подошёл к офицерам вплотную, горестно развёл руками. — Ну, скажи, заново всё придётся начинать. Ни тягла, ни инвентаря, ни одной машины не осталось. Всё проклятый немец разорил. И людей половины нету. Кого немцы сгубили, кто в армию ушёл, а кто в партизаны.

— Да, тяжело вам придётся на первых порах, — сказал Привалов.

— Ничего! Это при немцах было тяжело, а теперь мы скоро поднимемся, — уверенно проговорил старик. — До войны наш колхоз крепкий был, так нынче мы постараемся, чтоб ещё крепче стал. Соскучился народ по настоящей работе. Только и мыслей было — поскорей бы наши пришли.

Он вдруг спохватился, сунул обратно вынутый из кармана кисет и взялся за топор; его лицо, в глубоких морщинах, приняло озабоченное, деловое выражение.

— Разговорился с вами, а дело стоит. Да и вас задержал, простите великодушно. — И, отойдя, ещё раз спросил: — Так, значит, не пустите больше немца, а?

— Нет, нет, отец. Шагу вперёд сделать немцу не дадим. А назад, хочет он или не хочет, непременно погоним.

— Ну и хорошо. — успокоенно проговорил старик, тряхнув бородкой. — Народ вам за это великое спасибо скажет, сынки.

Привалов переглянулся с Бугровым и молча зашагал дальше, о чём-то глубоко задумавшись. Он вспомнил, как брали деревню, и чувство удовлетворения, охватившее его при этом воспоминании, заставило позабыть об усталости.

…По-настоящему бой за Юхновку разгорелся лишь к вечеру. Подразделения, наступавшие слева, штурмовали высоты, а батальон Привалова продвигался вперёд — ему надо было овладеть насыпью железной дороги, чтобы ещё до темноты вплотную подойти к Юхновке. Однако насыпь встретила бойцов таким сосредоточенным огнём, что сразу же пришлось залечь, а кое-где и попятиться.

Привалов, лёжа в мокрой траве, слышал позади себя взволнованный голос ефрейтора Короткова, просившего прижаться к земле и не высовываться, видел, как немцы по-одному начали перебегать на эту сторону насыпи, — и всё ещё не мог решиться броситься вперёд. «Неужели боюсь?» — стиснув зубы, подумал он и тотчас же вскочил на ноги.

Он бежал изо всех сил, стараясь лишь не завязнуть в болотной жиже и не упасть раньше, чем поднимутся бойцы.

— Вперёд, ребята, не отставай! — услышал комбат рядом хриплый голос Короткова и прибавил шагу.

— Ура! — звонко и отрывисто закричал Привалов, но не хотел оборачиваться, пока этот крик не был подхвачен всеми. «Только бы не упасть!» — была одна мысль, и эта мысль мешала Привалову думать об опасности. И у каждого в те неповторимые секунды билась в мозгу эта же мысль, ибо каждый чувствовал: если он отстанет, то догнать остальных уже нехватит сил, а добежать нужно было во что бы то ни стало.