Привалов облегчённо откинулся к стенке, опершись ладонями о кромку стола.

— Ну вот, теперь всё ясно. Спасибо за откровенность, — сказал он, пододвигая Трубникову портсигар. — Закуривай… Я, конечно, запомню твои слова. А пока я даже сам не знаю, прав ты или нет. Должен, однако, заметить, что я несколько не такой «приверженный», каким ты меня представляешь. Видать, мало ещё соли съели мы с тобой из одного котелка. Ну, об этом после… Как говорится, поживём — увидим. Для меня сейчас главное, чтоб ты знал, что решение комбрига было для меня столь же неожиданным, как и для тебя. Но… раз оно стало фактом, надо работать, то-есть воевать. Причём хорошо воевать. Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать тебе сегодня. А к славе батальон поведу не я один, это дело чести каждого, кому дорога наша победа. Как, по-твоему?

Трубников пожал плечами, как бы удивляясь такому наивному вопросу, и впервые за этот день улыбнулся.

— Да, ты не знаешь, куда пошёл Манцуров?

— Нет. А что?

— Надо бы с ним тоже поговорить по-дружески. Не люблю, когда люди отмалчиваются.

— Об этом не беспокойся. Придёт время, он первый заговорит, — загадочно произнёс Трубников.

— А чего тянуть? Дело не ждёт. Может, через час в бой, а мы всё ещё наши взаимоотношения выяснять будем.

Трубников досадливо смял в пальцах непотушенную папиросу.

— Значит, со мной, по-твоему, всё ясно? — иронически спросил он Привалова. — Как были приятелями, так и останемся?

— Конечно. Как были друзьями, так и останемся.

— Сомневаюсь, — несколько смутившись, проговорил Трубников. — А впрочем, бой покажет, кто прав… Ты думаешь Манцуров почему молчит? Он ведь тоже боя ждёт…

— А, понимаю. Хотите посмотреть, каков я окажусь на деле? Что ж, глядите, обижаться не буду. Но если вы и в бою станете вот так же молчать, предоставив мне одному выкручиваться из положения, вряд ли мы когда-нибудь поймём друг друга.

— Ну, я молчать подолгу не привык, сам знаешь, — рассмеялся Трубников. — А в бою тем более. Да и Манцуров не сможет, ежели что… Он, брат, свой батальон в обиду не даст, будь уверен.

— Вот поэтому-то и хотелось мне с ним поговорить… Ну, ничего, пусть присматривается пока, зато уж потом сразу всё выскажет. Я критики не боюсь, а добрый совет всегда с благодарностью приму. Кстати, Старцев ещё не уехал?

— Нет. Пошёл к помпохозу выпить и отоспаться.

— Вот уж напрасно. Ему сейчас думать и думать надо над тем, что произошло, а не пить. Если он одну злобу затаит в душе, комбриг ему и взвода не даст. А одумается, поймёт, за что его сняли, — ещё бригадой командовать будет, честное слово.

— А всё-таки смелый был человек, ничего не скажешь, — задумчиво произнёс Трубников. — По-другому бы с ним надо было обойтись.

— По-другому — не помогло бы, — убеждённо сказал Привалов.

*

Приказ о выступлении пришёл в четыре утра. Батальон быстро был поднят, построен в колонну и двинут по маршруту. Маршрут оказался несколько необычным — надо было пройти около четырёх километров вдоль переднего края, под самым носом у немцев.

Свёртывая карту, Привалов сказал:

— Небольшая рокировка, Саша, как видишь. Немцы едва ли успеют разнюхать, в чём дело, и не смогут подготовиться. Тут важно пройти так, чтобы себя не выдать и с дороги не сбиться. Туман, я думаю, нам поможет. Артподготовка начнётся ровно в восемь. В семь мы должны быть на исходных. Предупреди всех: ни единого лишнего звука, ни одной цыгарки. Я пойду в голове.

Подумав, Привалов опять извлёк из планшета карту, озабоченно поджал губы.

— Не нравится мне эта высота 178,1, Саша. Ты гляди, это не высота, а целое плато. Два километра в длину и километр в ширину. Два населённых пункта. А крутизна склонов какая! Неужели не возьмём?

— Безусловно, возьмём, — сдвинув тонкие брови, сказал Трубников. — Машины пойдут позднее?

— Да, с рассветом, кружным путём. Завтрак пусть готовят здесь, к семи люди должны быть накормлены.

Туман ещё не рассеялся, когда батальон выбрался на ту самую седловину между двумя пологими холмами, откуда начинался спуск к подножью высоты 178,1. Её очертания смутно вырисовывались сквозь, клочья тумана, медленно плывшие по склонам. Внизу туман был гуще. Солнце, повидимому, уже взошло, но ещё пряталось за вершинами. Немного отдохнув, солдаты повзводно стали спускаться по седловине и скоро исчезли в молочном месиве.

В восемь часов разрывы снарядов как бы разметали последние облачка тумана, ещё державшиеся в низине, и все — и немцы, и наши — поняли, что неизбежное началось. Уже через пять минут высота 178,1 окуталась сплошным дымом. Даже Привалов, осведомленный офицером связи о масштабах наступления, был приятно удивлён мощью и стремительностью артиллерийского огня. Продрогшие от сырости бойцы сразу повеселели, пошли вперёд дружно, напористо, не отставая от подвижной стены разрывов, уходившей всё выше — туда, где не таял поднятый «катюшами» чёрный дым.

У подножья наступил такой момент, когда людям всё ещё казалось, что противник молчит, — так близок и оглушителен был огневой вал. Но немцы уже стреляли, подниматься по склону стало труднее. Несмотря на грохот, все услышали знакомый посвист пуль над головой, и требовалось громадное усилие, чтобы не поддаться инстинктивному желанию лечь, зарыться в землю, отползти хотя бы на метр назад. Стоило лишь на мгновение потерять власть над собой, как человек падал, а подняться вновь было в десять раз страшнее, чем бежать, не останавливаясь.

Макаров, увлекая за собой бойцов, бежал сначала впереди, потом его обогнали, а через пять минут, посмотрев вверх, он заметил, что разрывы уже перешагнули проволоку, тогда как рота не достигла и середины склона. Стиснув зубы, выхватив из-за пояса пистолет, Макаров большими прыжками бросился догонять правофланговый взвод. Он скоро догнал его, — люди искали проход и несколько замешкались, — хотел что-то крикнуть и не мог: в лёгких нехватило воздуха. Проход он обнаружил ещё издали и, видимо, криком хотел нацелить туда бойцов, а когда крика не получилось — снова кинулся вперёд, размахивая пистолетом.

За ним тотчас устремились бойцы. Двое из них, наскочив на мину, упали, остальные преодолели проволоку. Макаров всё время чувствовал за собой тяжёлое дыхание людей и не хотел, чтобы они его снова обогнали. Внезапно наткнувшись на какую-то кручу, он так же неистово, ни на секунду не останавливаясь и не спуская глаз с гребня этой кручи, стал карабкаться вверх, цепляясь руками за молодую траву…

Крайний дзот, встретивший вторую роту огнём в упор, заставили замолчать противотанковыми гранатами и двинулись к траншеям. Вскоре дзот снова ожил. Его пришлось блокировать шедшему позади взводу лейтенанта Павлуцкого.

Лежа в воронке, Макаров решал, что делать дальше. Судя по всему, Кубрачков где-то застрял. Скорей всего, он застрял перед проволокой, и ему надо помочь. Овсюка, направленного комбатом в обход, тоже пока не видно. Но он может подоспеть в любую минуту. Значит, остаётся одно: продолжать атаку, очистить хотя бы ближайшую траншею и дать возможность Кубрачкову подняться. С дзотом Павлуцкий справится самостоятельно…

Для всех этих расчётов Макарову потребовались секунды, но, когда он приподнял голову, отыскивая глазами связных, лицо его выразило восхищение: рота уже ворвалась в траншею. Впереди, как всегда, взвод Чечулина. «Молодец Чечулин! Обязательно представлю к ордену», — подумал Макаров и побежал к бойцам.

Связные от взводов, лежавшие поблизости в воронках, ринулись за ним, хотя всего мгновение назад им казалось, что бежать при таком огне куда бы то ни было невозможно.

Очутившись в траншее, Макаров вдруг вспомнил о том, что не имеет связи с комбатом. Он тут же послал связного с запиской, нисколько, впрочем, не надеясь, что тот скоро доберётся до цели. Телефонистов всё ещё не было. Он без труда разыскал лейтенанта Чечулина. Чечулин, как оказалось, был контужен и отстал от взвода. Вместе с ним находился и комсорг Субботин. Увидев его, Макаров удивлённо воскликнул:

— Ваня! И ты здесь? Ну, как, жив?

— Я-то жив и здоров, а вот ребят много побило, — угрюмо ответил Субботин. — Что с Кубрачковым? Где он?

— Не знаю, — хмурясь, ответил Макаров. — Залёг, наверно, где-нибудь на полдороге. Видишь вон бугорок? За ним два дзота, они-то Кубрачкова и держат. А как их брать? По ходам сообщения разве?.. А если фрицы в контратаку полезут, тогда как? То-то и оно… Ах, чорт! Ты погляди только, что тут творится! Не разберёшь теперь, где немцы, где наши.

— Немцы отошли к деревне, вон туда, — кивнул Чечулин, раскачивая контуженной рукой. — Там у них, говорят, тоже траншеи.

— И два дзота с той стороны, — добавил Субботин. — Да, Овсюку трудненько придётся. Правей бы ему надо взять. Неужели не догадается?

— Не слепой, увидит, — сказал Макаров. — Интересно, куда Гурьянов с Володиным исчезли? Я же видел, они за мной шли и провод с огневых за собой тянули. Тоже, небось, залегли, или, может, миномётчики Кубрачкова поддерживают, а? Ему же трудно, бедняге, а нам легко…

Макаров иронически улыбнулся.

— Всем тяжеленько приходится, чего уж там, — махнул рукой комсорг. — Кубрачков выберется, вот увидишь. У него же тридцать процентов роты комсомольцы. Эти вылезут… Ну, я пошёл. — И, вскинув на руку автомат, скрылся за изломом окопа.

Чечулин, невысокий, черноволосый, с худым и грязным до неузнаваемости лицом, прислонившись плечом к земляной стенке, отдыхал. Дышал он часто и глубоко, выбившиеся из-под пилотки волосы прилипли ко лбу мокрыми косичками. Автомат с разбитым в щепу прикладом висел на левом полусогнутом локте, диска не было. Макаров высунул голову над бруствером и тут же снова присел, схватившись ладонью за висок. Чечулин бросился было к нему, но Макаров снял с головы фуражку и, показывая дырку в ней, весело сказал:

— Чуть ухо не отстрелили… Ну, ты как, сможешь потерпеть, пока санитары придут?

— Нет, ждать мне их нечего, — оттолкнулся от стенки Чечулин. — Пойду к ребятам, а то они уже далеко по траншее продвинулись. Как бы совсем от них не отстать. У вас гранаты есть? Дайте мне хоть одну.

— Возьми у связного, но в драку не ввязывайся. Болит рука?.. Ну, вот… Я один пока управлюсь.

— Чепуха, левая рука у меня здоровая, — сказал Чечулин. — Да и правая, пока санитары придут, наверняка заживёт.

Макаров не ответил. Связной, тот, у которого Чечулин взял гранату, не вытерпев, удовлетворённо произнёс:

— Эх, и донимают фрицев наши артиллеристы! Смотрите, товарищ старший лейтенант, от деревни один головни остались. Это комбат, наверно, корректирует, ему же видать оттуда.

Макаров, махнув рукой, ворчливо отозвался:

— В этой деревне всего-то три избы было, а вот дзоты как стояли, так и сейчас стоят.

— Так их же прямой наводкой долбануть надо, — сказал связной.

В этот момент в траншею свалился командир миномётной батареи Володин. За ним, как тень, сполз телефонист с аппаратом. Усевшись на дно, тяжело отдуваясь, Володин радостно прохрипел:

— Насилу добрался. Комбат приказал выручать тебя, Вася. Показывай, куда тут бить, да побыстрей, пока мне провод не порвало.

*

Дважды за время штурма высоты Привалов испытывал в высшей степени неприятное и унизительное чувство собственного бессилия: в первый раз, когда ему донесли, что Кубрачков залёг перед проволокой, и вторично, когда Макаров ворвался в первую линию окопов и не подавал никаких вестей. Пожалуй, впервые за войну Привалов почувствовал, как нити управления ускользают из его рук, а им самим овладевает мучительная неуверенность. И всё-таки, несмотря на выжидающе-вопросительные взгляды Трубникова и Манцурова, он овладел собой, собрался с мыслями, а главное — сумел скрыть от окружающих свою минутную растерянность.

Высота должна быть взята, и, поскольку сейчас это зависит от него, она будет взята! Эта мысль словно подхлестнула Привалова. Он сейчас же приказал восстановить телефонную связь с Макаровым, а миномётчикам всецело переключиться на поддержку второй роты. Было ясно, что если Макаров не удержится, то придётся начинать всё сызнова… Затем комбат связался с приданным дивизионом гаубиц и попросил усилить огонь по левому скату высоты, чтобы облегчить положение Кубрачкова. Прибывший от Овсюка лейтенант Курочкин отправился обратно, не успев даже перекурить; он понёс Овсюку приказ — ни в коем случае не прекращать атак, не давать немцам всеми силами обрушиться на Макарова. Отослав Курочкина, Привалов задумался: всё ли он сделал, что нужно? «А как бы поступил на моём месте Старцев?» — неожиданно мелькнуло в голове, и он невольно обернулся к Трубникову, словно ожидая услышать от него ответ. Но Трубников, видимо, не заметил вопроса на лице комбата. Почему, однако, Трубников всё время молчит? Или намеренно ждёт, когда попросят его совета? Но ведь они же договорились…

Привалов нахмурился.

— Связи с Макаровым ещё нет?

— Связь сейчас будет, — негромко ответил Трубников, наблюдавший за высотой в бинокль и внешне, казалось, равнодушный ко всему, что происходило вокруг. Привалов не ожидал от него подобной выдержки, тем более, что обстановка с каждой минутой всё более накалялась. Характер свой хочет показать, что ли?..

Подавив вскипевшее раздражение, Привалов сказал:

— Да, а Кубрачков лежит…

— Да, лежит и, видимо, не скоро поднимется, — хмуро проговорил Манцуров, досадовавший на себя за то, что не пошёл сразу с ротой, а решил побыть некоторое время на НП. — Кубрачкова я давно знаю, лежать он не привык, а вот — лежит. Значит, туго приходится. А Овсюк, наверно, прозевал момент и теперь зря тратит силы. Хорошо ещё, если тоже не залёг, как Кубрачков.

— У этого Овсюка всегда что-нибудь не так. И заметьте — найдёт, чем оправдаться, — внезапно сказал Трубников, но не потому, что был действительно недоволен Овсюком, а потому, что был не в силах больше сохранять на лице маску постороннего наблюдателя и молчать, когда всё его существо жаждало действия.