— Не успел, товарищ полковник, — беззвучно проговорил он, бросив уничтожающий взгляд на Привалова.

— Не успел? А роты снять ты успел? Инициативу проявляешь? Мне такая инициатива не нужна. Мне нужна настоящая, умная инициатива, а не твоё глупое самовольство.

Комбриг встал, медленно и спокойно добавил:

— Мне надоело повторять одно и то же. Уроки прошлого и мои советы, как видно, не пошли впрок. Пеняй на себя, Старцев… От командования батальоном я тебя отстраняю, батальон примет капитан Привалов. Завтра в девять утра явишься в штаб бригады.

Старцев как-то сразу весь поник, — лицо, до этого осмысленное и напряжённое, болезненно искривилось, глаза потухли, руки безвольно опустились по швам. Он ни о чём не думал в эту минуту, даже не пытался оправдываться. Одна мысль, как приговор, заполнила мозг: всё кончено…

Привалов также был поражён. Он недоуменно посмотрел сначала на Старцева, затем на Трубникова — и понял, что не ослышался. Лицо его выражало крайнюю степень смущения. Однако Привалов быстро оправился и, выпрямившись, ждал дальнейших распоряжений.

Полковник взялся за перчатки.

— Тебе, Привалов, следует сейчас же связаться с впереди действующими частями и установить с ними тесный контакт. В случае, если немцы прорвутся, действуй совместно с пехотой, не дожидаясь сигнала. Миномёты и противотанковую батарею я прикажу вернуть, — они вам понадобятся. Пока всё. Желаю успеха. — И уже в дверях комбриг прибавил: — Да, вот ещё что, Привалов. Не думай, что ты назначен командовать временно. Дорожи батальоном, держись за него, не отдавай никому, пока жив.

— Слушаюсь, — ответил Привалов.

*

Едва комбриг вышел, как Старцев поднял голову, глянул на нового комбата мутными от слез глазами, с горечью и злостью произнёс:

— Подсидел-таки? Добился своего! Ловко, ловко, ничего не скажешь! А я и не подозревал, что ты такой ловкач. Молодец! Далеко пойдёшь.

Привалов повернулся к Старцеву.

— Я мог бы, капитан Старцев, ответить на ваши гнусные догадки так, как они того заслуживают, но мне, извините, некогда. Притом, я не настолько мелочен… Быть может, нам ещё не раз придётся воевать рядом, как знать… А до тех пор давайте договоримся: не будем мешать друг другу.

— Вот как! — взбешённый ровным тоном Привалова процедил Старцев. — Учишь? Языком, вижу, ты умеешь работать, недаром тебе и комбриг поверил. Я воюю с первого дня, ещё на границе был ранен, а ты в это время что делал? Нет, повоюй с моё, тогда тебя и слушать буду. А сейчас я не верю тебе. Не верю, понял?

Не отвечая, Привалов стал закуривать. Его не удивляло молчание Трубникова, но почему молчит Манцуров — об этом Привалов очень хотел бы знать. Несомненно, Манцуров не ожидал подобной развязки (ведь до сих пор Старцев умел как-то выкручиваться в подобных случаях). По меньшей мере, странно… Ну, а Саша, надо полагать, теперь не скоро улыбнётся своей прежней искренней и тёплой улыбкой. Чорт возьми, при чём же, однако, тут он, Привалов? Разве это назначение не было для него столь же неожиданным, как и для других? Хотя, пожалуй, на месте Трубникова обиделся бы всякий. Со Старцевым он воевал больше года, а Привалова знает всего пять месяцев. И уж если Старцева отстранили, то почему бы на его место не встать Трубникову? Он и годами постарше Привалова, и на фронте с сорок первого… Так вот почему хмурится начальник штаба! Его обошли, и он обиделся. Возможно даже, что Трубников всерьёз подозревает Привалова в подсиживании. Ну и дела! Как его разубедить и нужно ли разубеждать именно сейчас, при всех? Пожалуй, не поверит…

Привалов досадливо поморщился. Надо было отдавать своё первое распоряжение, а тут такая неурядица. И он с подчёркнутой деловитостью произнёс:

— Трубников, тебе известно, кто действует впереди нас? Фамилии командиров тоже? Отлично. Значит, ты договоришься с ними обо всём на случай, если потребуется наша помощь. Как только прибудут от Соболева батареи, я выдвину их за гряду. Оставь на переднем крае одного нашего офицера для связи. Ну, хотя бы Курочкина, — он, кажется, бывал уже там?

Трубников молча кивнул. Привалов продолжал:

— На восемнадцать ноль-ноль, если не ввяжемся в бой, соберите весь офицерский состав на совещание.

— Слушаюсь, — помедлив, негромко сказал Трубников, хотя глаз попрежнему не поднял. Манцуров одобрительно кашлянул. Чуть склонив голову, Привалов улыбнулся — он не ожидал этого «слушаюсь». Если бы начштаба промолчал и на этот раз, комбату пришлось бы повторить приказание в несколько ином тоне, чего ему вовсе не хотелось.

*

Всю вторую половину дня Привалов пробыл на командном пункте стрелкового полка, державшего оборону по ту сторону холмов. Немцы лишь вели, усиленный артиллерийский огонь, однако атаковать так и не решились. В пять часов Привалов вернулся в батальон и вместе с Кожевниковым обошёл роты.

Фёдор Фёдорович, ласково поглядывая сбоку на Привалова, весело рассказывал:

— Понимаешь, какое дело, комбат… Ведь мы с комсоргом только недавно узнали, что Старцев снят. Ну я очень рад, что его не будет. И Манцуров рад, только он еще долго присматриваться к тебе будет, ты не обижайся. Я ему прямо сказал: Привалов хоть и молод, а такому без опаски можно довериться. Я-то ведь тебя давно знаю… А Старцеву, по-моему, сызнова учиться командовать надо. В последних боях мы понесли большие потери; потому, что лезли напролом, пока Кубрачков не догадался пойти в обход и не решил всю эту старцевскую затею в нашу пользу. (Кожевников умолчал о том, что сделать это посоветовал Кубрачкову он). Старых коммунистов осталось немного, но это золотой народ, почти каждый по две награды имеет. Да ещё комсомольцев у нас чуть ли не полбатальона. Ну, о них вот пусть Субботин расскажет, он у них вожаком.

Шедший позади Субботин, высокий, худощавый и не по-юношески серьёзный, с нескрываемой гордостью произнёс:

— Комсомольцы у нас замечательные, товарищ капитан. Таких ребят ни в одном батальоне нет, честное слово. Макаров и Кубрачков самые трудные задачи комсомольцам поручают. И что же? Ни разу не подвели!

— Субботин всегда с ними, — улыбнулся Фёдор Фёдорович. — Чуть ли не в командира взвода превратился.

— Не в штабе же мне сидеть, Фёдор Фёдорович, — живо отозвался Субботин. — Я такой же командир, как и все, а раз ещё и комсорг, значит, больше, чем все.

— А ведь верно сказано! — одобрительно воскликнул Привалов. — Так и должно быть… А ты, Ваня, ещё как будто подрос за это время. Гляди, пригибайся почаще, а то тебя скоро из любого окопа будет видно.

— Видит око, да зуб неймёт, — рассмеялся комсорг. — Не знаю, товарищ капитан, видят меня фрицы из окопа или нет, зато уж я их издалека различаю, паразитов.

Они шли вверх по изволоку, приближаясь к окопам второй роты.

Через минуту послышались чьи-то голоса, хотя людей поблизости не было видно. Остановившись, Фёдор Фёдорович предложил:

— Давайте послушаем, о чём у них речь. Кажется, голос Черепанова. Помните его, Николай Владимирович? Отменный пулемётчик. Опять, наверно, молодёжь поучает.

Привалов охотно присел на землю, закурил. Из окопа, искусно замаскированного дерном, донёсся знакомый хриповатый голос Черепанова:

— Некоторые вояки, не спорю, толково стреляют, на пустяки не отвлекаются, не трусят то есть, а чуть заминка, пулемёт отказал — не знают, что делать. Ещё, чего доброго, возьмёт да и бросит пулемёт, а сам за винтовку, — эта, дескать, не откажет. А всё отчего? Выдержки нет. Ну, конечно, и внимательности тоже. Пулемёт, он требует, чтоб солдат мозгами шевелил, да ухаживал за ним, тогда и заминки никогда не будет. Ну, понятно, и немца покрошишь на совесть. В уставе прямо сказано: умелый пулемётчик — для немца недоступный. Подтверждаю авторитетно — правильно сказано.

Привалов улыбнулся и хотел встать, но парторг жестом остановил его.

— Это понятно, Кузьма Иванович, — тотчас заговорил другой боец. — Ты разъясни мне, как через голову своей пехоты стрелять. Тут ведь, ежели ошибёшься, знаешь, что получится? Ты в прошлый раз этот предел безопасности на пальцах показывал, — как это понять?

— Ну, вот, я же говорю — внимательности нет, — так же неторопливо и назидательно, заметно окая, продолжал Черепанов. — Ты, Дягилев, вторым номером числишься, мой заместитель, можно сказать, а главного в пулемётном деле не упомнишь. Я не на пальцах показывал, а тысячные объяснял, чудак. У тебя указательный палец скольким тысячным равен, помнишь?

— Тридцати тысячным, кажется, — неуверенно ответил Дягилев.

— Точно. А предел безопасности на двести-четыреста метров до своей пехоты равен шестидесяти тысячным. Значит стрелять ты должен на два пальца правее или левее от пехотного фланга, понятно?

— Ну, а ежели, допустим, пехота отойдёт дальше четырёхсот метров, тогда как?

— Опять же очень просто, — с ноткой раздражения сказал Черепанов. — Не сообразишь? Тогда слушай. Одна тысячная на дистанцию один километр сколько закрывает на местности? Ну?

— Один метр… или нет?

— Запомни: один метр точно. А на пятьсот метров — полметра. Значит, если наша пехота ушла дальше полукилометра, то предел безопасности будет равен тридцати тысячным, а проще говоря — на ширину одного пальца. Понял теперь? То-то!

Кожевников, удовлетворённо усмехнувшись, кивнул комбату, и они подошли к окопу. Голоса враз смолкли, бойцы, теснясь, поднялись, двое из них, не успев козырнуть, вразнобой сказали:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищи, — оживлённо заговорил Привалов, присаживаясь на бруствер. — Вы что, Черепанов, курсы здесь открыли, или это был просто разговор по душам?

— И курсы, и разговор, товарищ капитан, — смущённо улыбнулся Черепанов, обнажая из-под усов крепкие ровные зубы.

— О прошлых боях вспоминали, — добавил высокий широкоплечий сержант, сохраняя на мужественном загорелом лице строгое выражение.

— А, Быстров! — обрадованно произнёс Привалов. — Ну, как жизнь?

— Обыкновенно, товарищ капитан. Повоевали тут без вас малость, а теперь вот сидим, разговорами занимаемся.

— Что ж, разговоры тоже иногда бывают полезные. Да, ты, ведь, помню, собирался в комсомол вступать. Вступил?

— Ещё перед наступлением, — сказал Субботин.

— Ну и как?

— Ещё лучше стал воевать. Таких, как Быстров, в батальоне немного. Ему бы уж давно в комсомоле следовало быть. Не поверите, товарищ капитан: как только Быстров вступил, ребята его сразу ротным комсоргом выбрали.

— Отчего же не поверю? Этого и надо было ожидать. — И, снова обратившись к Черепанову, Привалов спросил: — Что Кузьма Ефимович, надоело сидеть?

— Ещё как! — живо ответил тот. — От безделья люди сон потеряли, товарищ капитан. Золотое время уходит. Когда же наступать будем?

— Скоро, Черепанов, скоро. Сейчас такие дни подошли — долго не засидимся. А ты, между прочим, и тут времени зря не теряешь, молодец. Кстати, товарищи, кто из вас отступал в сорок первом?

— Было такое дело, — неохотно сказал Кузьма Ефимович.

— Я не отступал, товарищ комбат, — решительно заявил Быстров: — Я отходил только по приказу, да и то последним.

— Это на тебя похоже, — рассмеялся Фёдор Фёдорович.

— Ну, а теперь, Быстров, приказ может быть только один: вперёд, — всё более оживляясь, сказал Привалов. — Ежели трудно, придётся — отойди на выгодный рубеж, соберись с силами — и опять в атаку. Мы должны здесь бить немца так же, как его бьют на юге. И даже лучше.

— Что ж, можно и лучше, немец теперь уже не тот, — заговорил Быстров. — Только поторопиться бы мало. На юге наши скоро у Днепра будут, а мы вот тут застряли. Да и вообще… не везёт нам. Я вот, например, отступать-то отступал, а наступать как следует ещё не пришлось. В этот раз мы неплохо как будто шли, а всё-таки больше десяти километров в сутки не осиливали. И города ни одного не взяли. Всё леса да сопки, даже по хорошей дороге проехать не удалось. Вот если бы на юг нас перебросили!

— Земля-то, Сергей, везде наша, и народ за этими сопками живёт наш, советский, — заметил Черепанов. — Имей в виду, эти сопки дядя чужой за нас не вызволит.

— Да знаю! — нетерпеливо возразил Быстров. — Знаю, что не вызволит. Да ведь обидно. Чем мы хуже?

— А ничем, — спокойно сказал Кузьма Ефимович. — Воевать-то, брат, всюду трудно — на юге ли, здесь ли. А бывает, что иную сопку тяжелее взять, чем какой-нибудь город. И нам эта сопка, может, понадобится как плацдарм, понимаешь?

Быстров коротко усмехнулся и спорить больше не стал.

Довольный разговором, Привалов воткнул в песок цыгарку, поднялся.

— А где же ваш лейтенант Чечулин? — спросил он.

— Должно быть, у лейтенанта Павлуцкого. Они же друзья, — с уважением произнёс Черепанов.

Немного отойдя, Привалов сказал:

— Побольше бы нам таких людей, как Черепанов.

— А таких, как Быстров? — ревниво спросил комсорг.

— И таких тоже, — улыбнулся комбат.

— Ну, так у нас ещё лучше есть, — радостно сообщил Субботин. — Вот вступим в бой — увидите.

*

Весь день Трубников был неестественно сдержан, задумчив, подчёркнуто исполнителен. Глядя на него, Привалов хмурился и невольно разговаривал с ним более официально, чем требовалось.

После совещания с офицерами, оставшись в штабе вдвоём. Привалов не выдержал, спросил прямо:

— В чём дело, Саша? Почему у тебя такой вид? Или ты серьёзно думаешь, что я просил комбрига заменить Старцева собою, или тебе вообще стало неприятно со мной работать? Давай объяснимся, а то нехорошо получается.

Трубников метнул на Привалова удивлённый взгляд, глухо ответил:

— Откуда ты взял, что мне неприятно с тобой работать? Для этого нет никаких оснований…

— Нет, есть, — твёрдо сказал Привалов и, приблизив своё лицо к его лицу, взволнованно произнёс: — Мне нужна твоя помощь, Саша. И я уверен, что ты поможешь мне — не ради приятельских отношений, а ради общего дела. Ты — не Старцев.

— Что ж, — поднял голову Трубников, и взгляды их встретились. — И тоже думаю, что нам надо объясниться. Я не верю, что ты оговорил перед комбригом Старцева, а заодно и меня, но такое подозрение сначала было. Не скрою также, что заменить Старцева рассчитывал я сам, хотя, может быть, объективно и не имел на это права. Судить о самом себе трудно, а всё-таки… Впрочем, комбриг выбрал тебя и, возможно, не ошибся. На этот счёт у меня особое мнение… — Трубников помолчал и, видимо, решившись, продолжал: — Да, Старцев был горяч, тщеславен, может быть, неумён, зато обладал завидной смелостью, воинским честолюбием, размахом. А ты, на мой взгляд, слишком привержен к букве приказа, слишком хладнокровен и потому… знаешь, я привык говорить прямо… не способен на тот беззаветный порыв, который зачастую один решает исход боя. По-моему, ты и Старцев — две крайности, одинаково нежелательные в такой войне. Вот почему я не уверен, что ты и есть тот командир, который поведёт батальон к славе.